Ржавчина

Теплее, правда, не стало, ветер оставался почти ледяным, но хотя бы не так сыро. Хелена неожиданно расщедрилась и дала нам выходной. К моему удивлению, Иджин действительно готовился к празднику. За день до открытия ярмарки он успел заскочить в парикмахерскую и подстричься, а, одеваясь утром, достал из рюкзака новую чёрную футболку. Было бы что брить, тщательно бы побрился. В принципе, я его понимал. Тоже никогда не позволял себе опускаться. Таскал в рюкзаке щётку и зубную пасту. При первой же возможности старался отмыться.

Основной проблемой была одежда. Как и положено подростку, я рос довольно быстро. Иногда люди, к которым я устраивался подработать, отдавали мне вещи своих повзрослевших детей. Иногда они даже подходили. К счастью, незаношенные шмотки без проблем принимали в магазинах подержанного барахла. Там же я обычно и закупался. Много нужно человеку? Джинсы, пара футболок, тёплый свитер. А ещё аккуратно одетый мальчишка вызывает доверие и у работодателя, и у чересчур любопытного полицейского.

— Чистишь пёрышки? — Иджину хватило бы сил отметелить меня до реанимации, но не подначивать его я просто не мог. А ему, как и любому актёру, требовался зритель.

— Девчонки, они чистеньких любят. Крутых, но чистеньких. Иначе бы так на военных не вешались. Форма им, видишь ли, нравится.

— Ты же не военный.

— Батя мой офицер. Знаешь, когда его в другой город перевели, провинциальных дамочек можно было тепленькими брать. Плавились, как масло на теплотрассе, стоило ему мимо пройти.

Я задумчиво пнул пластиковый угол одной из старых стиралок в углу. Интересно, зачем Хелена их бережёт, на запчасти?

— А мать тоже терпела?

Иджин фыркнул.

— А кто ей скажет-то? Да и почему бы не потерпеть — оклад у офицера большой, дом государство предоставляет. Нас батя четверых ей сделал, скучать некогда.

Я ещё немножко подумал, считая военные годы.

— А воевал он где?

Иджин притворился, что увлечён чисткой ботинок. Выпрямился.

— А твой где?

— А мой не воевал, он рабочий на заводе.

Скорее всего, до сих пор.

В принципе, мне ничто не мешало соврать ему в ответ. Но я никогда не отвечал на вопросы о родителях. Шутил, хамил, открыто посылал в неведомые дали. Хотя мог скормить любопытствующему какую угодно историю.