Встретимся в раю, дорогой

Долговязый, не глядя, сел. Сняв котелок, он привычным движением, отлетом руки, как на вешалку, нахлобучил его шибзду на голову, без шляпы весьма неприбранную и похожую на воронье гнездо из-за обильно торчащего во все стороны пегого волоса. Малец сразу принял горделивую осанку, подбоченился, нахально выпятив вперед поросший такой же пегой щетиной подбородок. Должно быть, в этих манипуляциях с котелком и имелся какой-то особый смысл, но он не лежал на поверхности, Доманский его не уловил.

Рыболикий уселся удобней, устроился, широко расставив длинные ноги.

Между колен он утвердил трость свою, как ось мира, на нее же возложил, одна на другую, обтянутые лайковыми перчатками руки. Несколько долгих, чрезмерно затянутых минут он молча разглядывал Сан Саныча, с кислым весьма, надо сказать, выражением физиономии. Доманский свой взгляд не отводил, не прятал, и во время этой игры в гляделки заметил, что глаза у его визави – мутные, как у снулой рыбины. А волосы русые, редкие и липнут ко лбу, будто мокрые. На темени под зачесом возможна замаскированная лысина.

Насмотревшись и составив, очевидно, определенное мнение о предмете своего интереса, человек на стуле кивнул.

– Присаживайтесь, – пробулькал он. Это Сан Санычу так показалось, что пробулькал, потому что голос звучал тихо и невнятно.

Тем не менее, державшие Сан Саныча под руки молодцы сразу же его отпустили, и тогда он, растирая ущемленные бицепсы, опустился на диван. И оказался прямо напротив типа на стуле, на одном уровне. Теперь он мог видеть всех внезапных посетителей разом.

Их было пятеро. Прежде всего, вожак, тот, что на стуле, и шибзд по правую его руку – этих он уже успел рассмотреть. За левым плечом сидевшего расположился среднего роста подтянутый мужчина лет сорока, во всем черном. Черная водолазка, черные брюки, черные туфли. Черные волосы, правда, с серебряной искрой, начесанные вперед, на глаза, и подрезанные ниже уровня бровей ровной челкой. Глаза у этого были карие, и смотрел он ими пристально, буквально, сверлил взглядом.

Молодцы, что остались стоять по обоим бокам дивана, были сродни людям товарища Берии, до сих пор, возможно, еще стоявшим на вахте в коридоре. Такие же гимнастерки под ремень, галифе, мягкие хромовые сапоги. Те же фуражки на головах, правда, с малиновыми околышами, те же лица, которые невозможно разглядеть. А вот глаза их сияли ярко-красным неоном. Жуткие, надо сказать, глаза! Цвет глаз тут, похоже, был знаком принадлежности к войску. Или к банде.