Встретимся в раю, дорогой

– Счастлив принимать вас у себя, товарищ Севрюха, – быстро придя в себя, как основной постоялец, принялся излагать Доманский. – Визит ваш несколько внезапный, негаданный, простите, не приготовился должным образом...

Вступительную тираду его прервал шибзд. Он совершенно неожиданно, молниеносно выступил вперед и влепил землянину основательную затрещину. Ладонь у него оказалась несоразмерно росту большой, как лопата, и такой же тяжелой. Удар вылепился весьма сильным и звонким. Это было и обидно, и стыдно как-то, да и больно, в конце концов! В голове качнулся мутный кипяток концентрированной мигрени.

– Ты, чего, убогий? – спросил он насильника сквозь выступившие слезы.

– Никакой он тебе не товарищ, понял? – несколько истерично закричал шибзд. – Дона величать господин, понял?

Он замахнулся, намереваясь ударить еще раз, для закрепления преподанного урока, но Сан Саныч успел вскинуть руку и блокировал удар.

– Прекрати, Коронзон! – запоздало одернул шибзда Севрюха.

– Убью гадину, – прошипел Сан Саныч, когда звон от затрещины до последней звяги высыпался через уши из резонирующего черепа, и стих. Придерживая рукой затылок, он потряс головой, чтобы убедиться, что в ней не заблудилось никакого отголоска. – Убью, понял? – продублировал он угрозу.

Коронзон осклабился. Так он улыбался – с совершенно холодными, стылыми, будто мертвыми глазами. Абсолютно уголовного свойства тип, оценил противника Сан Саныч.

– Да ладно! Убьет он! Ага! – Коронзон не унимался. В лапсердаке в крупную клетку, с широкими отворотами, на два размера большим и явно с чужого плеча, в брюках с пузырями на коленях и с напуском, он пританцовывал на месте, взмахами рук заводя себя все больше. – И не таких обламывали!

Ишь, живчик какой, оценил моторику провокатора Доманский. Сейчас еще плюнет, предположил он дальнейшее, и не ошибся – жиган снова ощерился и пустил струйку слюны сквозь щель между зубами, прямо ему под ноги.

– Не плюй в доме, мразь, – откликнулся подполковник.

Тем временем парень в черном все сверлил Сан Саныча взглядом. Взор его, тяжелый и настырный, проникал без спроса и дозволения прямо в подкорку. На душе от такого зрительного воздействия делалось тяжело, неуютно. Вот гад, так он же установку дает! – сообразил землянин.