Квартал

Вот уж действительно начнёшь размышлять — правда, о чём угодно, кроме своего поведения. В голову нагло лезут квартальные слухи, торопливо собранные в горсть после болезни. Паук, сверкая испуганными глазами, восьмикратно размноженными линзами, рассказал, что криводомец Соловей всерьёз схлестнулся с цыганами и даже, говорят, кого-то из них застрелил. Фаянсовая и Шушера напели, что Барка беспробудно пьёт в Высоком Квартале и наводит ужас на все тамошние кабаки и харчевни. Наконец, вездесущий Мыш — самый ловкий шпион и затейник Сизого — под большим (то есть, почти всем известным) секретом поведал, что в Квартире объявился какой-то новый жилец, которого никто раньше будто бы не видел.

Всё это весьма интересно и крайне занимательно, хочется как следует обсудить это с другими домочадцами… Но теперь, как назло, для этого совершенно нет времени. Какого черта вообще нужно прибираться в какой-то паршивой кладовой? Вот уж беглым квартирантам, за которыми охотится Муниципалитет, точно не приходится заниматься такой ерундой.

Горжетка вдруг понимает, что уже какое-то время вовсе не метёт пол, а просто стоит, как заевший автоматон — вроде того, что красуется в балагане Скипидара — и только бездумно теребит меховую накидку, наброшенную поверх платья. Ещё она понимает, что за ней наблюдают, и резко оборачивается — без угрозы или страха, среди сизодомовцев это не принято, но с некоторой претензией к неизвестному наблюдателю.

Таковым оказывается Горностай. Осунувшийся за время болезни, рубиноглазый, с губами, вымазанными загадочно-алым, он ещё больше чем в Лихую похож на обитателя склепов и расхитителя гробов.

Горжетка вопросительно кивает ему, — Чего вылупился?

Горностай пожимает плечами, — Смотрю, дело у тебя плохо идёт, — он протирает губы платком и протискивается в кладовую. В руках его — банка варенья. Пыльник отчего-то решил наварить его прозапас, но не учёл того факта, что обитатели Сизого, за неимением лучшего лакомства, будут в ночную пору истреблять этот «запас» с энтузиазмом саранчи.

Горжетка хмурится, разводит руками — и без лишних слов понятно, что дело её действительно идёт плохо, однако в открытую просить помощи она не решается. Всё таки умолять о спасении — удел заведомо слабых личностей, которым, поди, и умереть то как следует не под силу.

— Ладно уж, — хмыкает Горностай, передавая ей банку, — Подержи-ка.

Он бормочет что-то быстро и тихо, прикрывая рот, словно собирая слова в ладонь — и вдруг взмахивает рукой над полом, как фокусник.