Квартал

— Идём, — соглашается он, накидывая халат, кажется, принадлежащий Франту, — Должно быть, они на кухне.

— Вот и славно, — едва заметно улыбается Спокойник, — Идём.

Они выбираются на площадку. Фея бегло смотрит в конец коридора этажа, где находится комната Спокойника. Клетка перед ней, обычно открытая, теперь заперта, но из-за самой двери тянет тонкие щупальца белый свет, плотно переплетенный с уже знакомым запахом. Фее туда очень не хочется, и чтобы наверняка спрятаться от этого неприятного места, он закрывает глаза невесть откуда взявшимися чёрными очками.

В них всё сразу становится на свои места, и глядя на мир через круглые окна их стёкол, Ловчий чувствует себя куда увереннее наедине с живым мертвецом.

Спокойник тоже надевает свои очки — вполне обычные, хотя и слегка позеленевшие от старости. В них он становится похож… Даже наверняка и не скажешь, на кого. Впрочем, в этом человеке определённо становится куда меньше от летаргического затворника и куда больше — от того, кем он был раньше.

В меру хромая, добираются до кухни, наталкиваясь на смешанное марево дыма от сигарет, благовоний, печи и, кажется, кальяна Рики-Тики-Тави. Фея хмуро интересуется, — Нечис-сть выкуриваете? Или у вас-с разыгралис-сь с-суицидальные наклоннос-сти?

Ему отвечают гробовым молчанием. Все присутствующие с молчаливым интересом обозревают Спокойника, стоящего по левую руку от него. Тот отвечает тем же.

Нынешняя кухонная компания весьма разномастна, зато впервые после перерыва содержит в своём составе Графа.

Ещё более бледного и худощавого, но, тем не менее, довольно жизнеутверждающе поглощающего какую-то сладкую кашу из миски. Фея морщится. Чего же не жрёт кровавое мясо у всех на глазах — неужели неловко?

Горбоносый Канюк сидит с ногами на стуле подле него, мутным глазом косится в миску — кажется, он полностью трезв. Знаменательное событие.

Великий Зрячий сосредоточенно жжёт что-то тягуче-плавное в старой кофейной турке, шепотом советуясь с Рики-Тики-Тави и Яковом.

Никто из них не спешит прерывать молчание, хотя видно, что у некоторых слова крутятся где-то поблизости от языка.

Первым, как ни странно, заговаривает Спокойник, очевидно произведший некую ревизию квартирного общества.

— А где же пропадает Искандер? — встревоженно интересуется он, — а Цусима? Не больны ли?

На него смотрят пристально, как на опасного безумца. На Фею тоже — но уже в меньшей степени.