О носах и замка́х

– Что, уже не такой наглый, да? – зашипел Мо. – Убавилось развязности?

– Ну да, без своей шавки-то, – добавил Бёрджес.

Граймль выглядел не лучшим образом. Кажется, последние пару дней он только тем и занимался, что осушал винные бутылки.

– Я… кхе… ничего… – начал было сыщик.

– Да-да, ничего не знаешь, – зарычал толстяк прямо в небритое лицо Граймля. – «Ты вообще ни при чем», «Ты уже все рассказал…» – Мо негодующе заскрипел зубами. – Только попробуй еще раз заикнуться о том, что ты чего-то там не знаешь. Мне из-за тебя только что пришлось пережить не самые приятные мгновения, и я тебе этого не спущу.

– Ты ведь уже понял, что все сейчас расскажешь, да? – гневно раздувая ноздри, добавил Бёрджес.

– А иначе мы не станем с тобой возиться, – сказал Мо. – Просто прирежем тебя прямо тут, возле этой помойки, и никто по тебе не всплакнет.

– Ну э-э-э… Бэнкс… – начал было Хоппер, выйдя вдруг из образа. – Тебе не кажется, что это… чересчур?

– Мы вообще-то действуем тайно, не забыл? – рявкнул толстяк, повернув голову к напарнику.

– Он знает, кто мы, – напомнил Хоппер. – Ты же не серьезно сейчас говорил?

– Конечно, серьезно.

– Но, Бэнкс…

– Заткнись, рохля. Если этот мерзавец не прекратит играть в потерю памяти, то все с ним кончено, обойдемся без колыбельной – перережем глотку и завалим мусором – пусть коты глодают его уродливую рожу. Выглядеть хуже, чем сейчас, она всяко не будет.

Злоба и ярость, прозвучавшие в голосе напарника, испугали самого Хоппера. Прежде он не слышал от Бэнкса подобных безумных маниакальных ноток.

Холодок пробежал по его спине. Одно дело – кого-то отлупить по старинке, сломать пару пальцев или даже руку, но убийство… это было уж слишком.

– Я не уверен, что… – начал Хоппер, но толстяк его не слушал:

– А тебя не просили рассуждать, Хоппер! – Глаза Бэнкса угрожающе блеснули, и Хоппер даже сделал шаг назад – казалось, толстяк сейчас нападет на него самого. – Ты еще не понял, что я пойду ради дела на что угодно? И если нужно избавиться от этой пьяни, которая только захламляет собой улицы, так тому и быть.

И это еще не все. Когда я разделаюсь с ним, первым делом отыщу его мерзкую шавку и утоплю ее в канале, или засуну в бочку с керосином и подожгу, или швырну ее в крысиные клетки. Нет, я придумал получше! Я сброшу ее с какой-нибудь крыши – украшу грязную брусчатку кровавым пятном в виде псины.

– Нет, не нужно… – запричитал Граймль. На его глазах выступили слезы. – Только не Шушера… не трогайте Шушеру…

– Ты сам виноват, Граймль.