Орден Сталина

4

Анна вспомнила про листок бумаги, торчавший из её сумочки, лишь тогда, когда шасси П-5 коснулось взлетно-посадочной полосы. Впрочем, вспомнила – не совсем верное слово. Ей не удалось бы, пожалуй, вспомнить, какое было в тот день число, день недели или даже год; перед её мысленным взором вновь и вновь отламывалось крыло «Горького», в десятый раз подряд пикирующий самолет переворачивался на спину, и бесконечно повторялся удар исполина о землю. Но когда женщина взяла сумочку в руки, то увидела торчащий белый уголок.

И только тут на память ей пришло: она же собиралась посмотреть, что это такое!

Если бы красавица-кинооператор обратила внимание на этот листок чуть раньше – когда её самолет еще находился в воздухе!.. Тогда, быть может, она успела бы избавиться от подброшенной ей записки, и дальнейшие события не приняли бы для Анны столь страшного оборота. Хотя, хотя… Судьба – в лице Григория Ильича Семенова – уже изготовилась нанести ей удар, и на попятный вряд ли пошла бы.

Женщина вытянула из сумочки свернутый вчетверо лист бумаги, успела понять, что он весь исписан изнутри мелким убористым почерком – и тотчас, себе на горе, сунула его обратно.

К самолету приближались люди в форме НКВД, и в их присутствии она не сочла уместным читать непонятно откуда взявшуюся записку.

– Разрешите, Анна Петровна, взять ваши вещи? – обратился к красавице Семенов, и, не дожидаясь ответа, забрал у Анны камеру и сумочку. – Так, так, посмотрим…

Негодяй передал кинокамеру одному из своих подчиненных, а затем перевернул Аннину сумку вверх дном, так что на летное поле вывалилось всё её содержимое: документы, связка ключей, кошелек, пудреница, маленький гребешок.

Последним, совершив полукруг в воздухе, приземлился загадочный листок бумаги.

Анна ожидала, что новое видение сейчас посетит её, но нет: странное déjà vu (бесовское наваждение) не появилось – ни в тот момент, когда рослый детина в гимнастерке цвета хаки поднимал бумажку с земли, ни тогда, когда он разворачивал её и читал, шевеля губами.

Красавица не предугадала, что вот сейчас лицо детины начнет наливаться кровью, что на его бычьей шее вздуются вены, и что костяшки пальцев, сжимающих записку, вдруг побелеют. И тем сильнее поразили её метаморфозы, происходящие с чекистом.

– Ну, что там?.. – откуда-то из отдаления донесся до Анны голос Григория Ильича; так человеку, дремлющему в вагоне раннего поезда, словно издалека слышатся разговоры случайных попутчиков.