Орден Сталина

– Очнись! Мне кажется, я видел… Дай-ка мне твой бинокль!

– Мишка? – Николай разлепил, наконец, веки, и его друг удивился во второй раз: Колины глаза показались ему не зелеными, а бледно-серыми, тусклыми, как древние монеты. – Ты что-то сказал?..

– Да что это с тобой! – Миша не на шутку разозлился (испугался – таким он своего друга никогда не видел; но даже самому себе он в этом испуге признаваться не хотел). – Мне бинокль нужен! Там, похоже, живой человек – на дереве!..

– Что? – Глаза Скрябина обрели выражение, схожее с осмысленным.

– Вон там! – Миша указал на одну из уцелевших сосен в дальнем от них конце рощицы, где никаких самолетных обломков не было, а потому ни пожарные, ни милиционеры, прибывшие на место крушения, туда не направились. – Мне кажется, это ребенок – он только что шевелился! Да вот же – теперь снова! Дай бинокль!

Коля собрался передать бинокль: взялся уже за него, чтобы снять ремешок с шеи. Но, когда оптический прибор оказался возле его лица, не выдержал: сам поднес его к глазам, и направил в сторону высоченной сосны, вздымавшейся над проводами троллейбусного круга.

В развилке одной из верхних сосновых лап Коля увидел белое полукруглое пятно, идентифицировал его как детскую панамку, и только после этого разглядел девочку – она висела, зацепившись платьем за ветку, и пока была жива. Жива – потому что слегка шевелилась, пока – по этой же причине: ветка сотрясалась под ней, роняла иглы, и явно готовилась сбросить с себя слишком беспокойную ношу.

– О, Господи! – прошептал Николай. – Это же она!..

– Кто? – не понял Миша.

– Та девочка с аэродрома…

И это действительно была Танечка – выброшенная отцом из самолета в точно рассчитанный миг: когда корпус «Горького» разломился на две части.

Носовая часть гиганта уже вонзалась в землю, и пламя охватило ноги и спину Таниного отца, а он всё еще пытался разглядеть, где именно приземлилась его дочь. К счастью, он так и не понял, что девочка очутилась на высоте двадцати с лишним метров над землей, и что от падения её отделяла лишь полоска хлопчатобумажной материи, из которой пошито было её летнее платьице.

Не ветка подломилась под ней, нет: ткань платья начала рваться, и девочка, даже не попытавшись ухватиться за игольчатые сосновые лапы, устремилась вниз.

В тот же миг Скрябин отвел бинокль от глаз.