Орден Сталина

Падение не вывело из строя сотрудника НКВД; он немедленно вскочил на ноги. Да и Николай тотчас поднялся бы с пола, но не вышло: тело не желало его слушаться, ходило ходуном. И причиной тому был черный портфель, который сотрясался в Колиных руках, как пневматический молот.

Стебельков метнулся к Скрябину и с размаху врезал ему ногой по лицу, метя в переносицу. Лишь каким‑то чудом Николай успел отстраниться, так что чекистский ботинок только задел по касательной его лоб, оставив на нем багровый росчерк. На миг юноша выпустил противника из поля зрения, зато прямо над собой увидел искаженное страхом – но уже без признаков окаменения – лицо своего друга.

– Выбирайся на крышу! – крикнул ему Николай, но Миша даже с места не сдвинулся.

Стебельков не упустил момента и во второй раз пнул Скрябина ногой – теперь уже в солнечное сплетение, вложив в удар все девяносто килограммов своего веса. Даже портфель смог лишь отчасти смягчить этот удар. Коля испытал такое чувство, будто его стукнул бампером грузовик.

И тут с головой сотрудника НКВД встретился непонятный предмет, вылетевший из чердачного люка и хлопавший, как ни странно, явным подобием крыльев. Эта невиданная птица сбила Стебелькова с ног, и он во второй раз повалился на пол – выронив наручники и по‑утиному крякнув.

Коля глядел на него несколько мгновений, но глаза Стебелькова были прикрыты, и подниматься с полу он вроде бы не собирался – по крайней мере, в ближайшее время. Что свалилось на мерзавца (что Мишка сбросил с чердака), Николай теперь понял: по ступеням лестницы, продолжая издавать хлопающие звуки, вприпрыжку скатывался наполовину разломанный ломберный стол.

– Как ты там? – встревоженно вопросил Миша.

Кое‑как поднявшись на ноги, Скрябин поднял кулак с оттопыренным большим пальцем. Даже это движение стоило ему сильнейшего спазма в брюшном прессе, но говорить в тот момент он не мог вовсе.

– Может, нам лучше спуститься вниз – успеем, пока этот лежит, – произнес Колин друг, кивнув на Стебелькова.

Николай только помотал головой: снизу, от дверей парадного, доносились стоны и завывания пришедшего в себя Маслобоева.