Метель

Но дом? Я никогда не был в таком доме.

— И я не был. И вместе с тем мы оба были не раз. Я знаю ваш секрет, Джон. Знаю, чем вы отличаетесь от множества других лондонских нищих.

— И чем же? — Джон чувствовал себя неуютно под смеющимся взглядом призрака.

— Ваша душа испытывает потребность в прекрасном. Голод духовный говорит в вас громче, чем голод физический. Вы чаще, чем хлеб, воровали книги: из книжных лавок, со скамеек в парках, из школьных подвалов... Вы читали столько книг, сколько не каждый клерк вашего возраста, который исправно ходит на службу и получает фиксированное годовое жалование.

Да и ума у вас побольше, пожалуй, будет...

— Вы правда так думаете?..

— Я это знаю, Джон. Я же существую внутри вашего разума.

— Так... откуда все-таки взялся дом?

— Из вашей памяти. Из книг.

— Из... Выходит, это дом, созданный моим... — Джон осекся.

Конечно, он всегда мечтал о доме: как любой уличный мальчишка, любой беспризорник, он выдумал его себе, от крыльца до флюгера на крыше, и из каждой прочитанной книги крал что-то для украшения любимого особняка: три ступеньки на крыльце, дверь из мореного дуба с большим кольцом, за которое надо было браться и стучать, чтобы слуга услышал и открыл дверь.

.. Оттуда же были и высокие узкие окна, непременно со ставнями, и очаг с двумя креслами, и много дверей и крутых лестниц, и огромный рояль. Рояль был сердцем дома. Джону только однажды довелось подглядеть в окно богатого особняка, у которого он просил милостыню, как хозяйка дома играла на рояле и пела. С тех пор он точно знал: нет такого дома, уют в который не принес бы рояль и красивая женщина, поющая старинные песни. А еще обязательно пунш, свечи и много нарядных гостей...

— Корделия... — пробормотал он, и Найджел кивнул.

— Вы заметили, Джон? Эти люди: Корделия, Лия, Орсино... Вы ведь их узнали?

— Узнал, — вздохнул Джон. — Я люблю Шекспира. Но... почему они? Почему вымышленные персонажи?

— Потому что вымышленные персонажи были к вам добрее, чем реально существующие люди? — сочувственно спросил Найджел.

Джон промолчал. Он не смог бы сказать ни слова, даже если бы очень захотел: к горлу подступил тугой комок, казалось, одно произнесенное слово открыло бы шлюз, а плакать перед лицом потустороннего Джон решительно отказывался. Впрочем, Найджел, кажется, и не ждал от него ответа.

— Вы их любили. Сочувствовали им. Каждый весенний ручей был для вас последним пристанищем Офелии. Каждая одинокая девушка в окне — гордой Корделией.