Нечеловеческие хроники

– Но оно поддается лекарствам… можно принять снотворное… – неочень уверенно пробормотал Дарий.

– Приняв снотворное, я не смогу проснуться и буду вынуждена смотреть этот кошмар дальше, – возразила я устало.

– Не настолько люди слабы! – в который раз возразил Дарий, – Человеческий предел возможностей – это миф… Вспомни их способность к выживанию несмотря на болезни эпидемии, войны, голод…

Этот разговор повторялся снова и снова.

Я была на пределе, в каком-то персональном аду. Это продолжалось уже вторые сутки, но мне казалось, что много дольше.

Больше ничего не происходило, казалось, все события замерли, выжидая, чтобы обрушиться на нас вновь, с еще большим ожесточением. Однако именно сейчас, в затишье, а не в каскаде событий, мои нервы оголились так, словно с меня содрали кожу.

Я ощущала малейшие изменения чужого настроения, общая атмосфера тревоги наполнила воздух, и я, вдыхая ее с воздухом, сама становилась чем-то подобным. Эмоцией. Словно сплошной мембраной, улавливающей малейшие колебания в окружающем меня пространстве.

Самым страшным временем для меня было время еды, совместно с нашими компаньонами. Неизменно и независимо ни от чего в доме Нинон, словно в большом хорошо отлаженном механизме, все происходило в назначенные ею часы, по заданному ею расписанию.

Сидя в огромной гостиной, за большим, опустевшим без гостеприимной хозяйки, столом, глядя на холодную маску, ничего не выражающего лица Ревекки, осунувшееся, украшенное, словно после хорошей драки, синяками, лицо Мишеля, лицо Маркуса, которое не покидала скорбь и печаль, я боялась…

Страх неизвестности, пожалуй хуже, чем любые, даже самые трагические события, потому, что от тебя ничего не зависит, ты НИЧЕГО не можешь!

Время обеда.

«Что в этот раз заставит меня проглотить Дарий?» – размышляя таким образом, я плелась в гостиную. Дарий крепко держал меня под локоть, хотя с виду, можно было скорее предположить, что он меня галантно поддерживает.

Оживление у дверей гостиной, сразу привлекло наше внимание.

Во главе стола, как ей и положено, сидела Нинон. Бледная, с утомленными мутно красными глазами, слабая, но живая!

– Нинон! – я бросилась к ней.

– Ну, все уже не так страшно, – возразила она, отвечая на мои объятья.

Рядом стоял, положив ей руки на плечи, Мишель. Его уже можно было зачислить в ряды живых, хотя выглядел он по-прежнему скверно. Разве что изменилось выражение глаз, из них исчезли затравленность и обреченность.