Сорокопут

– При всём свободомыслии старика Ботлиха, всё-таки был определённый ценз для таких мест, как придворная академия, знаешь ли… Ты должен быть или очень богат, или родовит, словом – перспективный, да ещё и не совсем тупица. Хотя… Как поглядишь на нашего управляющего полицией, так и засомневаешься, был ли тот ценз вообще…

– Родовит?

Шкорпил тонко улыбнулся:

– Да, ты прав: в Градарице нет теперь шляхты. Но ведь всё равно есть князья и старые фамилии – Непейводицы, Падалки, Радивои, Окоржины… В академию брали и залесских помещиков, и сынков баронов Солахта.

Ботлих жуть как гордился, что при нём трутся все имперские народности.

Юго не особо слушал щебетания барда. Он пытался осознать, что вместо вступительного экзамена где-то могут спрашивать о твоих доходах или дедушках.

– Не понимаю, – сказал он наконец, – а при чём тут песенки? Разве хорошо, когда будущие командиры занимаются…

Он чуть не сказал «порочащими увлечениями», но, к счастью, Шкорпил перебил его:

– Так ведь при любой высшей школе своя концертная команда или театр.

Стены университетов и академий заражены спорами поэзии, а молодёжь подхватывает эту болезнь особенно легко.

– А почему ты ими интересуешься?

– Ну, на этой делянке никто особо не топтался до меня, а песенки у них встречались неплохие… Ладно, – сухо перебил себя Шкорпил, – кого я пытаюсь обмануть! Всё из-за генерала Радивоя.

Последовала неловкая пауза. Потом мальчик осторожно спросил:

– А это кто?

Шкорпил заорал.

Юго вжал голову в плечи. Раньше он думал, что гневный вопль – это фигура речи.

– Эта страна проклята! – завывал музыкант, заламывая руки. – Это порча, злые козни, проклятие забвения, если совсем взрослый пацан спрашивает меня, кто такой генерал Радивой!..

Он вскочил и забегал по комнате, постоянно спотыкаясь о чемодан и горячо жестикулируя:

– Его обожали и проклинали, потому что он хотел перевернуть эту землю, где короли бьют тузов, а дважды два – вовсе не всегда четыре.

Его считали убийцей, предателем, спасителем и последней надеждой. Он был заложником своего имени. У него были крутой нрав и дурная слава. Он научил меня всему, что я умею…

Тудор утих так же внезапно, как вспыхнул, и прибавил спокойно:

– Он развязал гражданскую войну.

– Ту, что была десять лет назад? Как же это вышло?

Музыкант сел, подлил в оба стакана и устало вздохнул:

– Все войны начинаются с бунта, а бунты – с несправедливости.