Сорокопут

От жара невозможно было раскрыть глаз, но его била крупная дрожь. Хотелось лечь на любую свободную кровать и не двигаться.

Вскрыв предпоследнюю комнату, Радивой прошёл бы дальше – он не узнал бы Ренквиста в этом костлявом человеке, сидящем скорчившись на краю койки, низко опустив голову, если бы не услышал:

– Убирайтесь. Не дождётесь. Не дождётесь…

Роман Родионович сам не помнил, как оказался перед ним на коленях – левая рука слушалась с трудом, но Радивой осторожно взял его голову в ладони и приподнял, чтобы заглянуть в лицо, закрытое спутанными светлыми волосами.

Правую половину лица Тари закрывала небрежно наложенная повязка – в отблесках огня, бесновавшегося за окном, Роман Родионович увидел, что сквозь ткань на ней проступили тёмные, уже подсыхающие пятна. Ренквист смотрел на него широко распахнутым левым глазом – пусто, невидяще, не узнавая.

– Тари, Тари, это же я, – мягко бормотал он, не обращая внимания на отчаянные вопли Чойпаша из коридора, – мы пришли за тобой, пойдём, нас ждут…

Взгляд Ренквиста стал вдруг осмысленным, и он склонился к Радивою, почти коснувшись лбом его лба.

– Поздно, – зашептал он, – ты пришёл поздно. Ты опоздал и погубил столько чужих жизней напрасно. Это ведь оказалось совсем не сложно, правда? Это всегда так, когда ты и сам ещё ничего не прожил.

– И ты вот так отступишься? Отдашь всё этому выродку? А как же конституция? Девять национальных театров? Ты что, забыл? – кричал Радивой, с силой встряхивая его за плечи. – А академия наук, а местное самоуправление?

– Открыл я тут театр, как же.

– А люди?

– А где были люди, когда он пришёл за мной? Улюлюкали под окнами.

В недрах дома что-то глухо бухнуло. «Рома, уходим! – заорал Лапшица где-то далеко. – Крыша рухнет!» Губы Тари искривила усмешка.

– Уходи, – сказал он, отстраняясь, – я никуда не пойду, я свою жизнь уже прожил.

Радивой вскочил на ноги, прижимая ко рту колючий рукав шинели.

– Тари, не смей! – с нажимом сказал он. – После будешь дурить!

Ренквист опустил голову и спрятал руки в рукава пижамы, которая была ему слишком велика.

– Помнишь, в ночь моей отвальной я сказал, что мы никогда больше не увидимся – и ты подумал, что я шучу. Но я никогда не шучу, Ковыляй. Я просто говорю смешно.

Радивою захотелось его ударить, захотелось схватить за воротник пижамы и трясти как грушу.