Театр. Вампирская драма

*

Когда до конца представления оставалась четверть часа, в глубине ангара тихо скрипнула дверь, и в полумраке первого ряда возникла миниатюрная фигура Ванессы Ши, одной из старейших сородичей города. Внешне юная особа с тонкими губами и цепким взглядом. Даже летом она предпочитала носить меха. Одно из лучших мест в зале всё это время дожидалось ее.

Саймон нутром почувствовал, как Дэйзи вздрогнула, и температура на сцене будто приподнялась на полградуса. Ярость, которую до этого он с трудом держал внутри, неожиданно отступила.

Он сделал два шага от мольберта, закусил кисть и вгляделся в Элизабет — мертвенно бледную, замершую среди лепестков в холодной ванне. Всё, что требовалось от Дэйзи в этой сцене — безмолвная красота. Минуту назад она лежала трупом в куче искусственных цветов, и Саймон едва находил силы, чтоб играть. Теперь ее неподвижное тело словно дышало чувственным страданием.

Джон Милле, в исполнении Саймона, вскрикнул, и кисть с глухим стуком выпала из его руки. Он метнулся на другой край сцены, хотел было выхватить Элизабет из воды, но вдруг замер, так и не коснувшись.

Эта сцена казалась ему самой спорной, самой непонятной во всей постановке. Адалин хотела, чтоб здесь сходились сюжетные линии всех трех Офелий. Некое таинственное преображение, чуть ли не триединство. Черт разберешь идеи этих безумцев.

— И пусть из этой непорочной плоти вырастут фиалки! Но нечто есть опасное во мне, чего мудрей стеречься.

Он шагнул обратно к ванне-гробу, оставаясь лицом к зрителям. Опустился на одно колено и поднес к губам ледяную кисть Дэйзи.

— Элизабет! Офелия! Очнись!

Закрыв глаза, он надолго прильнул к тыльной стороне ее ладони — сквозь тонкую кожу чувствовалась каждая косточка. Внезапно холодная кисть дрогнула, и Саймон приподнял взгляд на Дэйзи. Полусидя в ванне, девушка лучилась жизнью и смотрела мимо него, в зал.

В висках громко стучало от волнения. Мертвая кровь бежала по венам как живая. Да, он сам разогнал ее, заставил снова пульсировать горячим потоком. Но в эту секунду ему показалось, что его сердце бьётся само по себе — человеческое, живое. Что последних шести лет и не было вовсе.

Саймон галантно вывел приму на центр сцены. Стоя позади нее, точно тень, и мягко держа ее за плечи, он постарался придать голосу текстуру бархата.