Голубиное перо свободы

Выбираясь к проходу, ежесекундно бормоча извинения и пытаясь не отдавить чужие ноги, Марис все-таки увидел, как несчастная кобыла отработала свой номер и, вихляя мосластым задом, с достоинством прошествовала за занавес. Отыграл туш, снова зажегся ослепительно яркий свет, и на арену, без всякого объявления шпрехшталмейстера, вышел человек. Он был одет просто, без всякой нарочитой цирковой яркости – в обычный костюм, из-под жилета проглядывала не слишком свежая рубашка, галстук-бабочка был мятым, с потрепанными краями, словно перед выступлением его старательно пожевала престарелая лошадь Марысечка.

У человека были светло-рыжие волосы и лишенное красок бледное и злое лицо. На лоб была низко надвинута темная кепка с острым козырьком. В одной руке мужчина держал простую черную накидку, а в другой – птичью клетку. Внутри по жердочке прыгала ядовито-желтая канарейка.

Марис ощутил, как к горлу подступает тошнота.

Докторский сын, клистирная трубка, «пиявочник» Ларсен Триер по прозвищу Рыжий, черт бы его побрал.

***

Он рыдал, скорчившись на сухой траве, забившись в щель между сараями в самом дальнем углу школьного двора, где никто не мог его найти. Рыдал так долго и так… самозабвенно, что ли, что от слез саднило горло и тяжело стучало в висках. Где-то далеко трезвонил звонок, орали мальчишки, глухо и резко стукал мяч по гравию волейбольной площадки. А Марис давился слезами, прижимая к себе чужую форменку с заскорузлыми пятнами птичьей крови. Ткань все еще пахла пыльными голубиными перьями и – едва слышно – озоном.

Никогда, никогда он не позволит себе больше никаких чудес. Даже столь невинных, как фейерверк на школьной линейке. Потому что все чудеса заканчиваются вот так – кроваво и страшно. И плевать, что это решение станет позором для отца, а мать, скорей всего, возненавидит его до конца жизни.

Солнце горячими ладонями трогало плечи, припекало затылок. И почему-то казалось так сладко упиваться собственным горем, которое в эту секунду было нескончаемым и огромным, как небо.

Марис не слышал, как кто-то подошел и остановился за спиной.

— Ну, хватит рыдать. Глаза повытекут.

Марис икнул и отнял от лица мокрые ладони.

— Дать тебе платок? – спросила Клара, как ни в чем не бывало. Так, словно для нее не существовало ни этих постыдных слез, ни того, что произошло на спортивной площадке.

Он упрямо мотнул головой.

Кларе было десять лет.