Голубиное перо свободы

По левую руку окажется курносая пышногрудая нянька, а с нею худосочный пацан лет десяти, оба изнывающие от безделья, ожидания и скуки.

Темнота упала, как будто в мире разом наступила ночь. Пацан рядом с Марисом прекратил грызть полосатый леденец на палочке и уставился на арену.

Господи ты боже, взмолился он тогда, никем не видимый в бархатной плотной тьме. Зачем я купился на эту сверкающую шелуху? Что ожидаю здесь увидеть? Гибельная магия смерти, так было обещано на афише.

Кровь, птичьи перья, пуанты в багровых пятнах, презрительно поджатые губы матери. И полное, окончательное осознание собственной никчемности.

Или, может быть, спросил он себя, ты собираешься выйти на арену и доказать ей, всем остальным, а заодно и себе самому, что они ошибались все время, а на самом деле ты… ладно, не великий маг, но все-таки не ничтожество. Ничем не хуже отца. Да или нет?

От этих мыслей стало жарко, зазвенело в ушах, а во рту поселилась отвратительная горечь.

И пока Марис терзался, отгремела увертюра, укатились с арены акробатки в блестящих трико, юркнул за занавес ушлый и как будто гуттаперчевый шпрехшталмейстер. Из-под купола съехал чуть пониже зеркальный сверкающий шар, рассыпал по парусиновым стенам, по замершим в предвкушении рядам зрителей серебряные зайчики.

Прожектор бил Марису прямо в лицо, как будто осветитель задался целью ослепить, выжечь глаза – или просто намертво впечатать в сетчатку картину, в центре которой была спускающаяся из-под купола престарелая лошадь.

Лошадь – та самая указанная в афише «Марысечка» — была наряжена в пышную юбочку и плюмаж. В таком наряде, подумал Марис, возможно только спуститься на арену, утереть копытом потную морду, стащить с головы розовые с блестками перья и простонать трагическим прокуренным басом: «Господи, когда же я сдохну!».

Именно так Марис себя и ощущал. Изможденной лошадью под куполом цирка.

Ничтожество. Бездарь. Трус, боящийся потратить хоть каплю своего драгоценного дара.

Потому что это преступление – тратить талант на фальшивые чудеса. А других, как он успел убедиться, в этом мире не существует.

Марысечка танцевала, взрывая песок арены тяжелыми копытами. Марису казалось, она отдувается и вот-вот упадет. Это было невыносимо.