Молчание Сабрины

Он был предельно серьезен, пытаясь убедить Пустое Место в том, что все идет своим чередом и все именно то, чем кажется. И как раз это-то и было самым подозрительным.

«Пьеска в одном действии, говоришь? Я и правда словно участвую в каком-то чокнутом спектакле», – подумал он и вдруг поймал себя на мысли, что просто не переживет, если ему досталась роль того, кто должен превратиться в покойника. Все знают, что, если в самом начале спектакля появляется труп, это уж навряд ли история о любви – даже если этот труп поддельный, в чем Фортт, к слову, уже всерьез сомневался.

Гуффин между тем прекращать играть свою роль (какая бы она, эта роль, ни была) не собирался, и у Фортта попросту не осталось выбора – только подыгрывать и держать ухо востро.

«Подыгрывать я умею, – напомнил себе шут. – Я на подыгрывании не одну собаку съел! Нужно просто притворяться… и наблюдать. Каждый спектакль рано или поздно заканчивается…»

– Ладно, мы ведь и правда не можем вернуться к Брекенбоку с пустыми руками, – вздохнул Фортт.

Гуффин почти-почти улыбнулся, но вовремя спохватился и все же не изменил своей привычке.

– Вот-вот, – сказал он. – Кукольник где-то здесь. Прячется – я уверен. Боится, как бы мы из него душонку заодно не вытрясли. Нужно отыскать этого пройдоху.

Подняв свечу повыше, он первым двинулся по центральному проходу между стеллажами, который вел от двери вглубь лавки. Круг света поплыл вместе с ним.

Фортт замешкался и остался один в темноте, но тут же, вздрогнув, поспешно шагнул следом за Гуффином.

В лавке игрушек было тихо: не раздавалось ни звука, если не считать шагов незваных гостей. Шуты шли медленно, вертели головами, щурились, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.

Манера Улыбаться внезапно остановился, словно в самый последний момент обнаружил открытый люк в полу. Пустое Место едва не натолкнулся на друга.

– Гм! – издал Гуффин.

– Что еще за «гм!»? – испуганно спросил Фортт. – Это он?

Гуффин покачал головой, и Фортт, выглянув из-за его спины, понял, что именно стало причиной остановки.

Центральный проход между стеллажами упирался в громоздкую стойку, на которой темнел монструозный кассовый аппарат.

Перед стойкой стояли два стула. Один из них пустовал, а на другом сидела девушка в зеленом бархатном платье и с рыжими волосами, поднятыми и собранными в прическу, похожую на луковицу, или, вернее, на огонек свечи. Девушка не шевелилась, будто спала, опустив голову на грудь.