Свитки Серафима

– Готов был сироту без приданного в дом взять. Обхитрила она тебя, сбежала к скитнику.

— Помолчал бы ты лучше, — недобро ответил мужчина. – Не случалось, чтобы я девку гулящую с честной девушкой спутал. Теперь-то уж точно получу своё. Натешусь вдоволь, да выкину собачонку за ворота.

Смеялась дружина, а сердце Серафима сжалось от боли. Может, напрасно оставил он братьев и Аксинью одних. Сам бы вышел встречать злодеев, отворотил со двора общины, приняв на себя людской гнев. Раздумывая, пошёл послушник дальше, ноги за коряги спотыкались, ветви одежду цепляли.

Закрыл Серафим руками лицо, зарычал зверем и бегом бросился обратно к скиту. Огнём горел стальной стержень в груди, а спрятанные за отворотом свитки пекли кожу, взывая к силе. Одной мыслью жил он сейчас.

— Аксиньюшка, — шептали губы. – Зачем оставил тебя на поруганье?

Издали заметил, как дымно небо, окрашенное пламенем, услышал женский крик, точно звал он его раненой птицей. Открыто Серафим вошёл во двор.

Простоволосая, с разорванным воротом рубахи она стояла и не отводила взгляда от злодея. Маленькая, хрупкая, но высоко голову держала. За спиной полыхала верхняя келья. Кто-то из братьев лежал поперёк входа, ещё один в грязи под ногами дружины.

Очень хотели найти желаемое, не остановил пустой скит. Перерыли сверху донизу, в каждый угол заглянули, а может, кто из отправленных назад калечных поведал об устройстве скита.

— Отпусти деву, голова! – Серафим положил ладонь на грудь, сердце готово было выскочить наружу, а свитки прожигали тело.

И в ту же минуту Аксинья повернулась к послушнику, поглядела, разбитые губы изогнулись в улыбке, задвигались, точно шепча: «Пришло время, пришло». Прикрыв глаза, она ринулась вперёд. Невероятно легко прошла пика через деву, так же легко выдернул удивлённый воин оружие обратно.

— Дура девка, — выдохнула дружина едиными лёгкими.

Со стоном осела Аксинья на землю, взгляд затуманился, растекалось бурое пятно по льну рубахи. Сила её выплеснулась, потекла к Серафиму, стоявшему, будто самого пронзили сталью, нещадно рассекли. Обе ладони прижал к спрятанным на груди свиткам, вскрикнул, не удержав боли, казалось, что-то лопнуло внутри, раскалывая тело. Незримый огонь и ярость пробивались сквозь пальцы. Исправить, повернуть вспять неизбежное. Ничто больше не желалось послушнику.