Свитки Серафима

Только бы живы остались братья, сияли светом глаза Аксиньи.

— Тащите скитника! – приказал голова. – Спалим его вместе с остальными одержимыми. Камня на камне не оставим от бесовского места. Сотрём проклятые лики.

Злое горело в нём так же, как пылал Серафим. Сошёлся огонь в невидимой битве. Бросились воины к отшельнику, но остановились, замерли, задрожав, закрывая лица.

Ярким светом вспыхнуло в груди Серафима. Видимым на мгновенье сделалось огненное веретено, накручивая ниточки и толстые нити путей-судеб.

В горсть он сжал оживающие на свитках слова, чтобы смешались они с силой Аксиньи и его собственной. Тело Серафима выгнуло от боли и нечеловеческого усилия.

— Нет! – Раскрылся рот, выпуская крик, вяжущий своей мощью узлы из невидимых нитей времени.

Ветер пронёсся по двору общины. В лихорадке, не осознавая себя, молодой послушник видел, как неестественно отступают воины, поднимается Аксинья, чьё посеревшее лицо снова обрело румянец, и машет зло руками, трясёт бородой городской голова.

Порывом ветра ударило по людским фигурам, вытряхнуло пыль из одежды. Назад, дальше… Там, где все живы и нет злобы человеческой. Пусть не существует их боле. Пусть гонит их огненный ветер времени, как и они гнали братьев и сестру Аксинью. Уничтожить и создать заново — всё подвластно дару, что вливал мощь в закорючки слов. Свитки обретали силу.

Перевернулся мертвец на спину, один из братьев по дару, убитый ранее, а деву поволокли в келью. Медленно уползал второй брат в чёрный проём деревянного сруба.

Дым поредел, открывая чистое небо.

Закружило Серафима, путая в нитях чужих путей и даров. Ноги подогнулись. Пустота на месте прогоревшего стального веретена ужаснула до воя. Распалось углями и было унесено ветром, что осталось. Падая в темноту, он успел ухватить взглядом искривлённые лица городских и дружины. Они будто бы темнели и разлагались, а после рассыпались на фоне слишком ярких красок обители я синего неба.

Тихо сделалось.

Серафим решил, что оглох. Руку свело судорогой. Он продолжал сжимать в пальцах свитки, без огня опалившие грудь. Так и лежал, не видя двора и не слыша ни звука. Собственное сердце не билось. Время застыло. Нити и потоки провисли, как верёвка под тяжестью мокрого белья.

— Я умер? – прошептал, но голоса не услышал. – Как спокойно…

Пустота на месте стального стержня заполнялась тишиной и светлым покоем. Не горело больше, не жгло горьким зовом.