Вернуть Эву

Я перестал их считать после третьей сотни, усталость наваливалась на грудь удушливым кулем, каменели ноги. Люди, шедшие рядом, молчали, лишь мерный шорох сотен ног да хитиновый шелест балахонов разбавляли тяжелую тишину.

Внезапно по толпе прошла волна оживления, и поток, начиная сверху, разошёлся по оба края бесконечной лестницы — споро, точно «молния» замка, расстёгнутая нетерпеливой рукой. Люди теснились друг к другу, неприязненно терпя вынужденное соседство, но никто так и не издал ни звука.

Оставленный всеми, я остался стоять посреди лестницы.

Навстречу мне спускалась ещё одна процессия, намного меньше нашей. Возглавляли её так же Сёстры, чьи бельма при дневном свете пугали молочной белизной. За ними, потерянно и безлико, шли люди в чёрных хитонах, подобных нашим. Замыкали процессию несколько детей, которые осторожно вели в поводу белую лошадь. Настолько белую, что сразу её было и не разглядеть — она сливалась с белизной лестницы. Лошадь аккуратно ставила копыта, медлила, словно думала, что шагает по льду и боялась поскользнуться.

Я смотрел ей вслед, пока она со своими провожатыми не вошла в полосу густой тени, клубящуюся на одном из пролётов лестницы далеко внизу. Сразу вслед за этим толпа сомкнулась, и, понукаемый движением потока, я продолжил безумный подъём.

Жара ближе к выходу стала настолько невыносимой, что когда это путешествие закончилось и я вышёл наконец из туннеля, меня пробил холодный, до озноба, пот. Возможно, ещё и поэтому первый глоток свежего воздуха показался таким сладким.

Будочник не соврал: в ста метрах от выхода из туннеля я увидел и подъём на платформу, и небольшой вокзал, и поблескивающий свежей краской железнодорожный состав. Содрав с себя и отшвырнув в сторону опостылевший балахон, я достал бумажник и вытащил новенькую двадцатидолларовую купюру.

В помещении уже толпился народ, но никто не подходил к стойке с кассовым аппаратом. Время люди убивали убого: либо пялились на платформу через большие панорамные окна, либо, не менее бесцельно — в экраны своих смартфонов.

Я подошёл к кассе и положил на столешницу купюру. Кассир, по-крысиному шуршавший под стойкой в каких-то коробках, вынырнул, точно чёртик из табакерки и уставился на меня снулыми глазами.