По полной луне

Она положила зайца в раковину и взглянула на меня устало и печально.

- Никто не нападал, - сказала тётя Люся, прислушиваясь к шуму воды в душе. – Просто Саня... как это называется... вероволк. Не хотели тебе говорить, но что тут будешь делать...

Признание это было сделано тем тоном, каким немолодые жёны сознаются, что их мужья в последнее время, к сожалению, зашибают.

Наверное, надо было ужаснуться, но на меня снова напал приступ неуместного хохота. Теперь для его сокрытия я закашлялся. Я не усомнился. Я просто не мог понять, что подразумевается под «вероволком» и как к этому относиться.

- Простыл, что ли? – поинтересовалась тётя Люся заботливо.

Мне стоило большого труда взять себя в руки.

- Нет, ничего... а давно дядя Саша...

- Уже года три... ты сядь, - тётя Люся поставила чайник, вынула из шкафчика бутылку своей фирменной клюквенной наливки, начала расставлять чайные чашки. – Как свекровь померла, в тот год. Весной. Да ты не бойся, все знают. Вон, даже начальство его в курсе, отгулы даёт, чтоб поправился.

Она как о запоях, снова подумал я.

- Только вот говорю-говорю обалдую, чтобы одежду снимал – нет! Стесняется. Ну и пожалуйста. Когда это лезет из него, он всегда одежду в клочья рвёт, да ещё, бывает, «молнией» и поцарапается, - огорчённо продолжала тётя Люся. – Я ему говорю: ты в свои дни заранее иди в лес и разденься, а он забывает, что ты будешь делать... костюм почти новый был...

- На зайцев охотится? – вырвалось у меня.

Тётя Люся кивнула. 

- Тебе как, покрепче? А с клюковкой – плеснуть? Я ему запрещаю в городе это самое – иди в лес, говорю.

- Ну что ты! – сказал я прочувствованно. – Дядя Саша? Укусил бы?

- Оно да, конечно, - продолжала тётя Люся, накладывая в вазочку варенья. – Он смирный. Но вот на собак раздражается больно. Поэтому я тебе и не велела Бубку привозить – а разорвёт, не дай Бог? У него эти дела обычно за три дня проходят, но бывает, и четвёртый захватит.

Я хлебнул чаю с клюквенным привкусом, чувствуя, как заходит ум за разум.

Дядя Саша появился из ванной в старых спортивных штанах и футболке, чистый, выбритый, с растерянной и виноватой улыбкой. Выглядел он просто шикарно: его могучее тело могло принадлежать тридцатилетнему мужчине, глаза блестели, а в волосах исчезли равно и седина, и намечающаяся лысина.