Автопортрет с отрезанным ухом

Скоро готовилась к публикации статья Аркаши про интернат, основанная на моих рассказах, история, значит, очередного странного друга, но для нее я нарисую что-нибудь более нежное. А вот Сережа, окончательно разочарованный в людях, писал статью про экологию. Может быть, Горацио в ужасе мог ему подойти.

Рисование заставило меня сидеть на месте, но не успокоило. Я вдруг подумал: пока Титаник плывет, можно делать все, что угодно, ведь скоро его все равно ждет айсберг. Если погибать, то по всем фронтам, я решил отправиться к Тане за раскрасками.

Я договорился с ней и побежал к ее дому. С минуты на минуту мог написать Марат, мне нужно было успеть. Я ничего не ожидал от этой встречи, но в свой самый ужасный час человек может идти на невероятно смелые поступки, может быть, в любой другой раз я бы не встретился с ней.

Мой ангел с выбритым затылком открыл мне дверь. Свет освещал ее голые плечи, пересекаемые синими лямками топа — ручьи, стекающие прямо со звезд и питающие моря.

— Тут некоторые чуточку раскрашены, не знаю, подойдут ли, но я на всякий случай положила, — она волновалась, боялась что-то дурное отдать в интернат. Жаль, ее нервозность была не из-за меня.

Я убедил ее, что это ничего страшного, вывел ее на ностальгию по нашему детству, вспомнив, как я разрисовал мелом весь двор, но она отвечала мне не очень охотно. Какое-то у нее препятствие было, и вряд ли это ревность Аркадия.

Я собрался уходить, но перед дверью взглянул на телефон и увидел, что Марат пишет мне сообщение. Теперь-то точно казалось возможным практически все.

Я сначала повернулся к выходу, а потом сказал:

— А знаешь, на спектакле я тебя полюбил. Влюбился по полной программе, настолько ты была классной на сцене.

Она помолчала. Стена выросла еще толще.

— А ты знал, что все эти годы нравился мне?

Эта фраза не подразумевала, что мы сейчас повернемся друг к другу и сольемся в страстном поцелуе.

— Но это в прошлом, Жень. Теперь я с Аркадием, и это, кажется, надолго.

Даже такие романтичные дамочки-филологини не могли в нашем две тысячи восемнадцатом сказать — навсегда.

Я посмотрел на нее, она была жалостливая и гордая одновременно.