Автопортрет с отрезанным ухом

Почему я не спросил имя у врача и знает ли его сама Абхазава? Чего я делаю тут, в интернате, с несчастными людьми, чего стараюсь доказать себе, что всякий может быть счастливым? А чего после этой мудрой мысли не убежал из отделения? Перед кем выпендриваться теперь? А ухо — а может, и так пронесет. А как так-то, ни светлой головы, ни рук? А куда все это ушло, а кто забрал? А почему у одних так, а у других совсем не так?

— Пойдем со мной, пойдем, — я стал зазывающе махать руками. Интонация у меня была нежная, светлая, так я мог бы разве что с Олей в постели говорить.

После нескольких попыток Абхазава все-таки пошла за мной. Чего бы и не пойти, я так старался. 

Когда мы зашли в кабинет, врач сразу отвела взгляд от монитора, убрала руки от клавиатуры.

— Ух какая.

В ее взгляде читалась тревога. Врач по-всякому пыталась ее разговорить, потом заставляла выполнять какие-то простейшие указания, например, сесть на стул. Успехом они не увенчались, и врач сделала все выводы.

— Какое несчастье, — пробормотала она, а потом погладила Абхазаву по голове.

— Хорошая.

На это доброе слово она среагировала, даже вроде бы улыбнулась. Всем хочется ласки. Еще врач сказала:

— Вы не расслабляйтесь, в анамнезе написано, что этими руками она столы переворачивать может. И есть она умеет самостоятельно.

Это хорошо, человеку лучше побольше всего уметь.

Мне велели отвести ее в палату и тщательно указать ей, где теперь ее кровать. Абхазава быстро освоилась, легла в постель и накрылась одеялом с головой.

Спряталась, значит.

А может, ей просто дневной свет мешал спать, чего я сразу приписываю ей детские повадки.

Если бы я отрезал ей мочку уха, она бы никогда не смогла почувствовать потерю в полной мере, как другие люди. Она же не смогла бы нащупать отсутствие, не дотянулась бы. И не факт, что она в зеркале себя узнает. В общем, была велика вероятность, что она бы ничего не заметила. Ну к чему ей мочка уха, разума-то все равно на донышке. Да и сережки ей никто не повесит. То есть вариант вроде бы и лучший, только что я тогда за человек-то такой буду? Совершить насилие, потому что кто-то не понимает, что происходит с ним? Вот у меня было много себя, я состоял из тысяч вещей.

Я — это мама, отец, несмотря на все мою неприязнь к нему, Никита и Марат, тоже несмотря ни на что, Таня, которой пришлось стать частью меня, Аркаша. А еще я — это Горацио, это моя учеба, работа, мои компьютерные игры, мои книжки, шмотки, зажигалки, рюкзак и мусор на дне рюкзака.