Автопортрет с отрезанным ухом

Где толпы мужчин, источающих слюну? Где старые извращенцы? Ленивые офисные толстопузы? Подростки с выдавленными прыщами? В конце концов, люксовые тачки, сигналящие мне на дорогах?

Я не понял, зачем он это сказал. Может быть, я уставился на него в таком отупении, что проглатывал слова Аркадия, оставляя смысл за бортом. Губы яркие, блестящие, будто бы немного распухшие или закусанные, а вот другого макияжа вроде бы на нем не было. Мог бы замазать свои веснушки — эти летние поцелуи не для трансвеститов — и придать своей коже какой-то оттенок.

Сейчас он был белый, как клей ПВА, а парни в платьях все имеют ровный калифорнийский загар. Волосы кудрявые, как у пуделя, доходящие до выступающего подбородка, может, он завил их для своего образа.

— А может быть, слово «уязвимость» я говорю лишь потому, что как бы я ни хотел стать феминистом, память отцов иногда взывает ко мне против моей воли. Или это лишь оправдание моей безнравственности?

Видимо, я смотрел на него во все глаза, даже похлеще пожилой пары у окна, поэтому Аркадий перегнулся ко мне через стол и сказал тише:

— Ну-ну, не принимай все близко к сердцу.

Это всего лишь социальный эксперимент.

Это словосочетание ассоциировалось у меня со студентами, которых за тридцать долларов заставили жить в тюрьме или бить друг друга. Про первое я слышал, второе — придумал, но наверняка кому-то приходило в голову нечто подобное. Сколько тебе дать денег, чтобы ты треснул вон тому парню? А отправил в нокаут вон ту престарелую госпожу? А что насчет чиновника на дорогой тачке?

Мысли цеплялись друг за друга, будто оберегая меня и не разрешая подумать о сути проблемы.

Социальный эксперимент. Парень по имени Аркадий в платье. Суть всего витала где-то в воздухе, мне бы только руку протянуть и ухватить ее, но его дурацкое старческое имя мешало мне сделать это.

— Боже, я тебя чем-то обидел? — спросил он обеспокоенно. Видок у меня, видимо, был еще тот. Хотя, конечно, я не затмевал Аркадия в платье. Я вдруг понял, что он смеется надо мной, надо же.

Должно быть, у него была самооценка великая, как Китайская стена.

— Нет. Что за социальный эксперимент, — я настолько старательно пытался говорить ровно, что у меня даже не вышла вопросительная интонация.

— О, тут все просто. Я лишь один из тех, кто в очередной раз переоделся в женскую одежду, чтобы понаблюдать за реакцией общественности. Может быть, в Магнитогорске это и было бы сенсацией, но в Москве такое делал каждый второй либераст.