Перерыв (пьеса, памяти Дмитрия Александровича Пригова - 15 лет.)

Ну, или так и остается вещью непонятной и насильно неизведанной, в ожидании своих мгновений славы.

Радомлин с некоторым вопросом наморщил брови и уточнил.

Радомлин – “Насильно неизведанной”? Это как вообще?

Панкратьев – Проще говоря, когда тебе доносят нечто, но ты этого понять не хочешь сам, или не можешь, в силу обстоятельств или иных причин. Так, например это новое искусство и останется непонятым, недостигнутым и непреодоленным.

Радомлин – Нам, ровесникам, легко об этом рассуждать…. Особенно глядя на опыты отцов.

Панкратьев – Да, зря ли шестидесятники штаны просиживали? Сначала вроде как в подполье. Но их все знают. А потом все при деньгах и премиях, и по квартирам сидят. А после перестройки так и вовсе разъехались.

Радомлин – Печально это, конечно. Ведь, неплохие люди. Были.

Пока Радомлин говорил, Панкратьев достал из дипломата лист писчей бумаги и машинописным текстом – одно из своих стихотворений, как раз по последней теме. Он протянул лист Радомлину, тот взял его и спросил шутя.

Радомлин – Вслух или громко?

Он ответил без злости.

Панкратьев – Про себя и тихо!

Глаза Радомлина забегали по частым строчкам:

Шест и Десятники

Послушай, гость, не к ряду.

В чем теплятся твои печали.

Сочти за праздности отраду,

Когда проблемы ум венчали.

Среди единых крепких связей.

Придет одна сильней других.

И на языке из древних вязей,

Стих сойдется в строчках дорогих.

Его не купишь за червонец, мимо

Промчалась сладостная удача.

И поэтов, из древней пыли Рима,

Приютила щербатая стена Плача.

Чем десятнику забава служит?

На шесте все колкости не в счёт.

Крик идей все ямбы глушит,

На словах, не на бумаге им почёт.

Радомлин дочитал и сразу спросил.

Радомлин – Давид, а вы спортсмен?

Он отдал Панкратьеву лист. Тот взял его и ответил.

Панкратьев – Да, я привык состязаться. Стараюсь во всем искать причину для соперничества, но скорее на интерес.

Радомлин – Но, мне кажется, что всяких “-енко”, вы здесь точно переплюнули.

Панкратьев – Да, хотя подобные стилизации, явно более свойственны вам, нежели мне.

Радомлин – Если не воспринимать это всерьез, то может и сойти за чистую монету.

Панкратьев – Не понял?

Радомлин – Если как бы различать пародию и поэзию, то можно избежать конфузов, особенно, со стороны литературного соперника.

Панкратьев – И вот опять вы о соперничестве.

Радомлин – Но, мы же не считаем их эпигонами.

Панкратьев – Нет, конечно. Но, момент спора за авторство присутствует?

Радомлин – Да, и это само на ум пришло.