Ловушка на ловца

Ложь – это база, на которой строится воспитание, образование и, в конечном счете, вся человеческая культура.

И потому я не обязан верить в вердикт трибунала. Виновен Даниил Нектарьевич или нет, мне глубоко наплевать. Я как тот ребенок вовсе не хочу никому уступать своего места в автобусе жизни, потому что оно принадлежит мне по праву.

Я оглянулся на больничную палату. У меня было такое ощущение, что здесь и сейчас я ставлю жирную точку в очередной главе книги под названием «Моя жизнь».

И почему-то грустно было уходить вот так, одному, в никуда.

Я вздохнул и плотно закрыл за собой дверь.

Оставь надежду

Следующие две недели прошли как в тумане. Я тупо ходил на лекции, сидел, рисовал в тетради замысловатые узоры, смысл которых был неясен даже мне самому.

После прыжка из общаги и нападения в больнице, у меня почему-то сильно болели глаза. Я купил себе темные очки, и ходил в них. Силуэты друзей и однокругников за этими линзами были размытыми, но мне так было легче.

Марк Захарович, когда впервые увидел меня в таком виде, хохотнул:

– А Вася-то наш, каков молодец! Взрослеет парень.

– У меня просто глаза болят. – проворчал я из-за парты.

– А это он нас, Марк Захарович, видеть не может. – пришел мне на выручку Женька. – Мы с ним на ящик шампанского спорили, и он – продул.

– Я-то, наивный, думал, что у нас магический лицей. – вздохнул Марк Захарович. – А, оказывается – гусарское военное училище.

«Мандрагора! Гомункулы! Ошибки схоластов средних веков. – ядовито думал я. – Сейчас Даниил Нектарьевич под следствием. И никто об этом даже словом не обмолвился. В круге был предатель – и это тоже никого не волнует. Был Пятый круг, а теперь он вдруг распался. Он перестал быть кругом единомышленников. Он стал банальной сессией, в которой каждый – сам за себя. Студенческое братство распалось, рассыпалось, как придорожная пыль».

А совсем недавно я так переживал, что могу не попасть в этот круг из-за дурацкой курсовой работы.

Марк Захарович смешно поднимал свои ветвистые брови, отчего становился похожим на удивленного филина, и вещал о корне мандрагоры.

В другое время, при других обстоятельствах, я наверняка слушал бы профессора, но сейчас я просто присутствовал. Это был такой своеобразный побег от собственных мыслей.