Цветок с пятью лепестками

Серые глаза сверкали, а столб воздуха вокруг крутился все сильнее и сильнее, и как бы он даже не хотел, он не смог бы приблизиться и коснуться ее.

Эстер почувствовала, уловила его мысли. Ладошка согнулась в манящем жесте, а вихрь стал еще сильнее и уже поднял с земли листья, маленькие палочки, засосал внутрь насекомых, он даже чувствовал, как верхушки деревьев начинают клониться в сторону девушки. А она сделала еще одно движение рукой и нахмурилась. За спиной раздалось испуганное ржание лошадей, животные словно почувствовали опасность.

Нет, конечно, ей можно было простить любой каприз. Бахман сделал шаг вперед, и она сразу отпустила стихию. Движение воздуха прекратилось, и только листья, медленно кружась вокруг них в собственном странном танце, постепенно опускались и терялись в густой траве.

В молчании, возникшем после этой бури, среди тишины, которая словно сама задумалась, стоит ли рисковать в присутствии такой могущественной силы и не спешила уйти и смениться обычными звуками живущего по своим законам леса, он наклонился и поцеловал эти глаза, ждущие его.

Еще наполненные озорным огнем и еще чем-то, чему он пока не решался дать название.

Потом они еще долго гуляли по лесу, отпустив лошадей. Разговаривали о всяких пустяках, совсем не касаясь ни магии, ни стихий. Она рассказывала, какая у нее строгая старшая сестра, как мало ей разрешают гулять и как много приходится заниматься, рассматривая фигуры людей и чучела животных, которых специально привезли в Аратту[2] для изучения.

Он говорил о том, как скучает по семье, постоянно живущей при дворе в Экбатанах[3], в то время как он учится у ее отца и других сильных магов при храме. Его родители не обладали способностями и, хотя, происходили из магического рода, были обычными людьми.

День клонился к вечеру, когда они подъехали к воротам во внешней, белой стене города. Здесь Бахман придержал скакуна и, глядя куда-то в сторону, нерешительно произнес:

– Праздничный ритуал у богини уже завтра.

Ты знаешь?

– Я знаю только, что завтра основной день праздника Анахиты[4]. Будет большое жертвоприношение.

Она взглянула на мужчину с тревогой.

– Будет что-то еще...? Что-то, чего я не знаю? Я не общаюсь со жрицами и не бываю в храме.

Бахман обернулся. Он оглядел ее с ног до головы и лицо его смягчилось.

– Твоя наставница, наверно, объяснит, зачем ты приехала.