Нарисовать чудо

Следом за дочерью, пусть сколько угодно приемной, но родной, родной!

Мир кругом вдруг потемнел и закружился. В ушах зазвенело, возникло ощущение падения, бесконечного и страшного. И все кончилось.

Татьяна стояла в лесу.

Незнакомые, странные деревья возвышались над головой. Тонкие, невероятные запахи щекотали ноздри. Где-то в стороне слышались песни птиц, каких не бывает.

А перед нею стояла та самая незнакомка. Татьяна свалилась сюда, как мешок, ноги подкосились, и она села на землю. Дева обернулась и смотрела на нее сверху вниз, с изумлением и брезгливостью.

— Я пришла за моей дочерью! — сказала Татьяна. Вставать она пока не пыталась — надо бы, но не было уверенности, что ноги удержат. Что она снова не свалится, жалко и нелепо.

— Это не твоя дочь, — голос девы прозвенел натянутой струной, но в нем слышались и отдаленные раскаты грома.

"Мамочки, во что я влипла?! — подумала Татьяна. — Что делать-то теперь?!"

Но вслух она сказала так твердо, как только могла:

— Моя.

— Остерегись, смертная! — голос девы шелестел, как змея в траве. — Уходи, пока можешь!

— Я не уйду, пока не поговорю с Маринкой! — ответила Татьяна.

Лицо девы не изменилось, но сам воздух вокруг нее заискрился от гнева. Она протянула руку к Татьяне, и вдруг стала невозможно далёкой. А рука тянулась и тянулась из этой дали, становилась все больше и больше.

— Я раздавлю тебя, как жалкое насекомое! — прогремел голос девы, ставший мощным и гулким, отдающимся в костях женщины.

Татьяна из последних сил сопротивлялась ужасу, порыву броситься прочь, начать метаться, как таракан под тапком. Это было бесполезно и унизительно, это было глупо и страшно. Стоило лишь начать, и паника захлестнет разум, безумие и ужас поглотят саму суть Татьяны. И смерть станет естественным финалом этой глупости.

И тут мир снова крутанулся, замелькал и провалился куда-то вниз. Татьяна поняла, что чья-то рука подхватила ее, подняла, и мгновение спустя она стояла рядом с Маринкой.

— Это же мамочка! — воскликнула дочь. — Зачем ты обижаешь мамочку?

Наваждение исчезло, Татьяна снова стояла перед девой, а Маринка обнимала ее обеими руками. От девочки исходило тепло и сила, и дева отступила на шаг назад.

— Ма-Ари На! — воскликнула дева и добавила ещё что-то непонятное, на незнакомом, звеняще-шипящем языке.

— Нельзя обижать мамочку! — ответила Маринка.