Солитариус

Передал своё умение по наследству вместе с каштановым цветом волос, упрямым подбородком, неумением нравиться людям и заводить друзей, непрактичностью… И трещинами. Вот как эта, сегодняшняя. Шипастая и изломанная, похожая на ветку терновника — Дрозд, уже вполне из плоти и крови, обнаружил её на глиняном мальчике, подбирающем с дороги ежа.

Опять.

Колени подогнулись, холодный табурет заскрипел под тяжестью накопившихся за двадцать лет проблем и весом их хозяина, но Дрозд упрямо свёл редкие брови и сказал:

— Это ничего.

Он сидел и бубнил себе под нос — впрочем, как уже упоминалось, эта деталь его внешности имела такую форму, что бубнить не под нос, а куда-то ещё было бы непросто. Сидел, пока не убедил себя, что дело именно в его дилетантизме, а вовсе не в неотступной бессоннице, не в проклятиях, задушенных подушкой, и, уж конечно, несомненно, не в той напасти, что разрушила жизнь отца.

За окном ветер гнал кленовые листья, размывал серым охру и терракоту да метал в стекло водяной бисер.

— Спаси меня! — тонкий детский голосок прозвенел за спиной. — Спаси, пожалуйста…

Мурашки побежали вдоль позвоночника, но Дрозд не оглянулся. Он знал, что в студии больше никого нет и это просто чудится ему: в Приграничье и подсознание, и время, и пространство иногда выкидывают те ещё фокусы.

Он бережно переставил мальчика с ежом на полку ниже, подальше от невредимых пока соседей, словно тот был заразный, и принялся наводить порядок на столе.

Руки тряслись.

— Чушь какая, — с неудовольствием обратился Дрозд к непослушным пальцам. — Это не ритуал, а просто… Такой бардак.

Крепко сколоченный стол служил местом жительства для целой кучи всякого разного, от инструментов, шлифовальных шкурок и завиточков проволоки до предметов, никоим образом прямого назначения стола не касающихся. Посередине, похожий на обломок вешалки, пробивался из кучи деревянный каркас для будущей скульптуры.

Глядя на это неуклюжее сооружение, Дрозд задохнулся от желания сейчас же сесть за работу: ему поверилось, что уж на этот раз никаких дурных симптомов душевной болезни на его творении не проявится и можно будет посмеяться над своей паранойей, вернув отцовскую фотографию из подкроватной ссылки.

Надежда продолжала умирать, не умирая.

Но явился страх. Ведь она умрёт же когда-нибудь, ведь нельзя испытывать её крепость вечно.