Проблемы с драконом, проблемы дракона

но в пасти сидел и трусил крошечный Шильт, и надо было сдерживаться. И небо вокруг словно гладило холодными пальцами чешую, поддерживало под крылья, успокаивало и расслабляло.

Костик подавил свою ярость и продолжил искать дорогу к друзьям. Здесь, в небе, тоже были дороги, хотя они больше походили на потоки, чем на тропы. Они путались, пересекались и менялись, но в то же время оставались на месте. Костик чувствовал их, и учился чуять, куда они ведут.

Одни текли куда-то вниз, к земле. Другие кружили и кружили здесь, на месте.

Вот, именно третьи и были нужны. Они стремились куда-то в сторону, так хитро, что земля под ними словно переключалась. Летишь над лесами, и вдруг внизу оказывается река, вода блестит на солнце серым зеркалом. Или горы, земля вдруг прыгает вверх, скалится острыми пиками. Или поля, где пасутся какие-то звери.

Однажды Костик начал быстро снижаться, чтобы поохотиться, но вовремя заметил людей. Мужчина на земле кричал и размахивал палкой, и Костик смутился и улетел.

И продолжил искать тропы в небе. Каждый раз, когда земля внизу менялась, он приоткрывал пасть, чтобы Шильт мог выглянуть, и каждый раз слышал одно и то же — не то. Не здесь. До Саальдена ещё далеко... Иногда Костику начинало казаться, что так будет всегда — он будет лететь, перебирать потоки, земля внизу будет перетекать, менять цвет и структуру, а Шильт раз за разом будет бубнить...

Но что делать, Костик все равно не знал. Однажды ему показалось, что он слышит Лену, она плакала.

Потом он услышал голос Виктора — тот ругал каких-то «хмырей», но голос пропал прежде, чем Костик смог заметить нужный поток. Понятие «нужная сторона» терялась здесь, в небе, среди путаницы троп и переходов, и Костик впал бы в отчаяние, если бы не ласковое спокойствие неба.

Он продолжал мерно взмахивать крыльями и слушать — не раздастся ли откуда-то голос...

Жерти привыкла, что на нее смотрят с жалостью. Что некоторые темы рядом с нею обсуждают с осторожностью. Что ей многое можно — ведь всей жизни ей осталось совсем немного.

Она не знала другой жизни — что-то в ней такое было, что еще с пяти лет ее родителям сказали, что в пятнадцать ее заберут. Зачем? Об этом лучше не думать.