Молчание насекомых

Вскоре стало словно «можно» в обеденный перерыв, затем и в любое время — тайком в подсобке.

А потом кто-то обнаружил пропажу двух бутылок дорогого коньяка. Сперва Вадим пытался свалить на грузчиков, но потом подняли записи камер видеонаблюдения. Как же глупо он забыл об этих новомодных штучках, которые натыкали в каждый затрапезный магазинчик! О чем вообще думал? Да не думал, конечно, совсем не думал.

По счастью, разбирательство и возможное уголовное дело замяли, и снова все благодаря слезам жены. Как же, двое детей, а он-то кормилец, он-то отец семейства, куда же его привлекать, куда же его в тюрьму… Ох, много, много слез было.

И вроде все забылось, отдали деньгами, восполнили недостающее, но Вадима все равно вскоре уволили.

Потом, после череды случайных подработок, вроде бы все наладилось: два или три года он вообще не прикасался к спиртному и успел поработать продавцом-консультантом в салоне связи. Казался и себе, и окружающим приличным человеком.

В тот период жена сидела во втором декрете, они радовались рождению дочери и еще на что-то надеялись, даже не ходили к врачам и «магам».

Тогда в квартире появились кондиционер, новый диван, прикроватные тумбочки и сам спальный гарнитур, который теперь покрылся грязными разводами и следами от непотушенных сигарет. Несколько раз Вадим рисковал сгореть в собственной квартире.

Наверное, к лучшему, что жена ушла, наконец освободилась из этого грязного ада, в который превратил их жизнь «отец семейства». Но Вадиму от этого легче не делалось: он метался по квартире загнанным зверем в поисках оправдания себе.

Он то обвинял жену, то сокрушал себя.

«Когда все пошло не так?» — требовал он ответов у мироздания, но откликались только жужжащие на кухне мухи, кружащие над горой немытой посуды.

Гора… Значит, и записка лежала на тумбочке не один день, а он не замечал, словно разучился читать, став животным, даже хуже. Ничтожным насекомым — так он себя ощущал, пробуждаясь после запоев, точно выбираясь из вонючего липкого кокона. Только без крыльев и возможности возродиться в качестве чего-то прекрасного.

— Проклятая жизнь… Что же мне делать? — простонал Вадим, глядя в треснувшее зеркало, висящее над замызганной раковиной в ванной. Когда он успел его разбить? И когда в расколотом куске стекла поселилась эта уродливая опухшая рожа? Он еще помнил свадебные фото, где он выглядел подтянутым мужчиной тридцати лет, примерный семьянин и прилежный работник. А теперь из зеркала таращился обрюзгший старик.