Дом на колёсах

Белые набили её шкуру и теперь возят по свету, а сама гиена живая, где-то бегает и ловит крокодилов… Вот бы кожу снять, опять быть как новая…

Слова о смене облика задели Чупу. Хотя вспоминать, как она отделилась от прежней себя, было донельзя муторно. Горнило, переход – невыносимый рёв, слепящий жар плющит тебя, словно ты – газолин, горишь в цилиндрах мотора. Разлетаешься на брызги – пыфф! – и, воспламеняясь, вмиг обращаешься в огненный газ. Брр! Уууу!

– Бабулечка, она шевельнулась. Будто икнула.

– Тебе чудится.

Идём, хватит уже её трогать.

И правда, Чупа была близка к тому, чтобы выйти из анабиоза. Разговор этот, грусть-тоска в головах старой и малой, замирающее биение – всё это волновало, будоражило. Зря постилась, голодала перед лёжкой в виде чучела – впору вскочить, встряхнуться, сбросив тягостные мысли, вдохнуть поглубже и… и… облизнуть мордашку Таси, чтобы утешить её.

– Давай, я гиене молитву спою. Пусть она вернётся, пусть снова дышит…

– Ну, спой. Только тихо и скоренько. Люди ждут, тоже хотят посмотреть.

– Я шёпотом, на ушко ей. Подними меня, бабулечка, а то я не достаю…

Когда солнце-отец низойдёт в страну сна,

Ночь наступит, безмолвна, черна и страшна

Пусть ночные восстанут из праха отцы,

Наши матери, наши ночные жрецы

Мы вернёмся знакомым от века путём,

В новой плоти родимся, в обличье ином,

Чтобы сеять маис, чтоб овечек растить,

Чтобы жизни прялась вековечная нить…

– Возвращайся, – шепнула девочка, припав губами к холодному уху Чупы. Бабушка настойчиво потянула её к выходу.

«Никто… никто мне не пел колыбельных!.. никто! только мажордом, давным-давно. А ты… да что же там с тобой?.. Вроде, цело всё, а сердце дряхлое. Может, подправить?..»

На прощание Тасита оглянулась. Ей показалось, что глаз гиены открыт, смотрит вслед – жёлтый, выпуклый.

«Я приду, – пылко подумала Чупа. – Скоро. Главное, спи крепче».

О том, как это делается, она знала мало, понаслышке, от девчонок Дома, когда её брали в дормиторий – правда, Дон Клэнси не одобрял животину в спальне.

Но по-любому акцептор (мудрёное слово, вроде «анабиоза», оно значит «тот, кто принимает») должен спать, быть предсмертным или мёртвым, но ещё целым. Делать это со спящим запрещалось строго-настрого, потому что в нём – своя душа. Ну, разве что улетела погулять, но она вернётся, её место свято.

«Войду на минутку, разберусь – и сразу же обратно», – обещала себе Чупа.

Ей, бо́льшую часть времени жившей на просторе, такие путешествия были знакомы.