Нелюбим

Разбитого и опечаленного, Танту стало его ужасно жалко.

– Ну, ну, не горюй, – попытался успокоить он попугая. – Новый хвост отрастет, вот увидишь, еще и лучше прежнего.

– Да-а-а, отрастет... Это когда еще…

– Обязательно вырастет, не успеешь опомниться. А что, сильно потрепало?

– Как подхватило, как понесло! А потом как шмякнуло! Тогда из-под земли выскочили какие-то серые, схватили, потащили. Я-то, положим, вырвался, а вот хвост... А хвоста...

– Так здесь кто-то есть! – вскричал Тант.

– Были, – вздохнул Бэнкс.

– Были, серые, а теперь снова нет никого. Все ушли. И он махнул крылом, указывая, в которую сторону ушли незнакомцы.

– Вперед! Вперед! – скомандовал Тант. – Мы должны их настичь!

– Ну, не знаю... – выразил сомнения Бэнкс, впрочем, уже на ходу.

Застойная и слежавшаяся пыль дороги вновь понеслась им навстречу. Она взбивалась, словно миксером, пружинами молодых ног и после долго висела в воздухе, внося дисгармонию в застывшую печаль окружающего ландшафта. Но оседала, в конце концов, укрывая и их следы тоже, доказывая тем самым незыблемую приверженность древним традициям.

Постоянный навязчивый шорох, точно шум прибоя, окружал путников. Что бы Тант ни делал, о чем бы ни задумывался, куда бы ни устремлял взгляд своих серых с прозеленью глаз, фоном всему был просачивающийся в сознание шорох. Это недоедало. Он нервничал, раздражался. Поначалу. А потом привык. А потом догадался – остановился и протянул руку. Через некоторое время ладонь покрылась серым мягким налетом.

– Пыль, – сообщил он Бэнксу. – Никак не мог в толк взять, что такое шуршит. А это пыль, с неба, оказывается, сыпется. Прикинь! Ерунда какая-то. Словно мы под кроватью прячемся, а над нами на грязной постели скачут и ворочаются.

– Какая гадость, – согласился попугай.

– И нигде нет воды, ты заметил? А здесь нужен хороший ливень, много влаги, в струях и каплями, чтобы смыть всю грязь.

– Болото будет. Раскиснет, не пройдешь.

– Ну...

Так, тревожно оглядываясь по сторонам и изредка перебрасываясь фразами, они продвигались вглубь города, пока не вышли на перекресток, угадывавшийся только по характерному расположению домов.

Над центром распутья, не сообщаясь ни с чем никакими тягами проводами или подпорками, висело нечто, сильно напоминающее светофор. Возможно, когда-то это и был светофор, но теперь живые глаза его были наглухо затянуты непроницаемыми перепонками. Лохмотья пыли и паутины, свисая бахромой, довершали картину.