Нелюбим

Он шел, не слишком поспешая, но и не замедляя шага, смотрел глазами постороннего – уже – на обступивший его город, такой же древний в этой своей части, как и живущий в квартире над аптекой архивариус Булль. Хотя это, возможно, и преувеличение. В одну из сторон, только неизвестно, в какую. Он ощущал, как в душе ширится, заполняя ее, чувство облегчения, как следствие схлынувших сомнений и принятого, наконец, решения. Тревоги и горечь последних месяцев жизни, ненасытно терзавшие его душу, внезапно стихли, трансформировавшись в побуждение к действию.

Ему было жутко, немного, чего уж греха таить. Ведь не каждый день решаешься на такое. Он думал – такое, но не представлял себе, какой реальностью наполнится это местоимение в ближайшее время. Такое, может быть, страшное?

Все излишне возвышенные слова отлетели в сторону, поблекли, и сердце его, как чаша фонтана, капля за каплей, наполнялось нежностью и состраданием. Печальный образ Ники, пропавшей, затерявшейся где-то вне времени и вне пространства, сиял перед ним в обезоруживающей чистоте, в глазах ее ему все виделись зеленые искорки надежды.

Нельзя более заставлять ее ждать, подумал он и заторопился.

Старый Булль, будто все знал и ждал заранее, открыл ему дверь за мгновение до того, как он успел позвонить. Как обычно, различимый в полумраке прихожей лишь по округлому блеску очков, он молча обнял Танта за плечи и провел в комнату, где усадил в знакомое кожаное кресло. Как успел заметить Тант, привычная обстановка квартиры ничуть не изменилась.

Так же раздувал трубу граммофон, по-прежнему важно молчал бронзовый бюст незнакомого человека, дверь в соседнюю комнату была сокрыта все той же тяжелой бордовой портьерой, и тот самый стол, на котором он впервые увидел листки «Вечерней Звезды», все так же стоял у окна. Не изменилась сама атмосфера жилища старого холостяка, и дядюшка Булль, являясь ее источником и самой важной составляющей частью, и сам не поддавался воздействию каких-либо преображающих факторов. Он внимательно всматривался в лицо юноши, с какой-то, как показалось Танту, сосредоточенностью и тревогой.

– Я ждал тебя, друг мой, – произнес он, наконец. – Знаю, зачем ты пришел…

– И что же? Что скажете?

«Кто не работает, тот не работает!» – раздался вдруг вопль, прошелестели крылья откуда-то сверху, и громадный лазоревый попугай с печально повисшим коричнево-красным клювом уселся на плечо старика. Тант невольно отшатнулся, вспомнились ему другие крылья, и он помрачнел лицом.