Человек, который знал Курамори

Зато выступила вперёд Амадарэ, старшая среди здешних Серокрылых, и так же, рукой, спросила: «Можно говорить?»

– Да. – Переговорщик кивнул.

– Отчего она в испачканной рубахе? Это не грязь от земли. Мы не решились раздеть её… Нам страшно, – призналась девочка.

– Бояться нечего. Делайте, что положено.

– Она почти взрослая.

– Так ей суждено.

И дальше, во все годы жизни новой Серокрылой в Гли, он молчал о ней, а его беседы с ней наедине остались тайной.

В положенное время она вышла из забытья, и обитатели Дома приветствовали её, старательно скрывая свои опасения и сдерживая вертевшиеся на языке вопросы.

Помнила ли она свой сон в коконе? О, да – ей снилось, что она идёт сквозь тёмный лес. Поэтому её назвали Курамори. Удивило лишь то, что она добавила, рассказав сон:

– Это правда. Так и было, честное слово.

С нетерпением и боязнью ждали, какими будут её крылья. Если рубаха оказалась с желтизной и бурыми разводьями, будто на неё выплеснули крепкий чай – вдруг крылья окажутся чёрными, словно у ворона?.

. Но, отмытые от крови, крылья Курамори отливали ровным серебристо-серым цветом, без единого тёмного пятнышка.

Рослая в сравнении с другими, она быстро уставала, даже вынести мусор ей было в тягость. Зато с младокрылами могла возиться часами напролёт, и так определилось её дело в Доме – учить и опекать младших. Тут ей равных не было. Игр и сказок она знала множество, умела рисовать, мастерить игрушки, объяснять законы природы. Унимала шалунов, не повышая голоса, мирила обидчиков с обиженными.

Откуда в ней такие дарования, Курамори не могла сказать.

– Наверное, из прошлой жизни!

На прогулках с детворой искала в лугах и зарослях лекарственные травы, отщипывала кору с деревьев, срывала листики, пока не набрала целый гербарий – и с ним в Храм отправилась! О чём она там беседовала, неизвестно, но пробыла долго, вернулась довольная, и с той поры стала кем-то вроде травницы – сушила, растирала, выпаривала и заваривала, создавая целебные смеси и настои.

Но здоровья эта зелёная аптека ей не прибавила. Часто Курамори бил кашель, порой она так слабела, что днями с постели не вставала и куска не могла съесть. До того с лица спадала, на себя не походила – худа, бледна как смерть. К одним недугам прибавлялись новые; на руках воспалились, распухли суставы, пальцы переставали гнуться иначе как со слезами – а дальше локти, плечи, но и тогда улыбка её губ не покидала, хотя глаза под очками были красны.