"Теневой"

Богатую одежду он вывернул наизнанку – с обратной стороны она напоминала простой армяк. Такой костюм давным-давно по особому заказу сшил портной, получив за свою работу немало золотых монет; правда, спустя некоторое время он таинственным образом утонул в реке, хотя хорошо умел плавать — «теневой» не желал, чтобы кто-то разболтал его секрет.

Войдя в простой кабак, он сделал вид, что прихрамывает на левую ногу. Прежде, чем заказать эль, он незаметно проглотил своё снадобье против хмеля.

— Чаво надо? — грубо спросил один из них.

— Две кружки эля моим друзьям! — громко заказал «теневой», по-хозяйски подсаживаясь к ним ближе.

Увальни просияли — они допивали свои пинты, уже собираясь уходить, поскольку на новый заказ не хватило бы денег. Оба обрадовались дармовой выпивке, пусть им поначалу и не понравился странный хромой тип со шрамом на левой щеке.

— У меня, как и у всех сегодня, особенный праздник, поэтому и угощаю, — начал свою вкрадчивую речь «теневой».

— О чём ты? — непонимающе спросил один из увальней.

— Представляете, кого я увидел сегодня у городских ворот? Самого Мегира, дядю нонешнего императора. Он щедро раздавал монеты беднякам и обещал для нас лучшей жизни.

Поскольку несколькими хорами ранее некий богатый купец действительно щедро сыпал деньгами у ворот, слова «теневого» лишь немного расходились с делом: он знал, что самая страшная ложь — это недоговорённая или скрытая правда.

— Мегир сказал, что с его возвращением в столицу всё изменится. Он будет помогать бедным, а с аристократов брать двойную плату.

Услышав эти слова, к их столику подсели ещё пара мужчин, заинтересованно слушая и надеясь тоже получить дармовую кружку эля.

— Пока Маэль ведёт войну, его дядя возьмёт в руки управление городом и империей отсюда, из Ариса, помогая всем, кто нуждается.

— Но разве может у страны быть два императора? – спросил один из тех, кто подсел к столику.

— Конечно, ведь нонче война, и Маэль не может быть везде и сразу. Он доверяет Мегиру. – «Теневой» произнёс ещё одну правдивую фразу, не договорив её до конца, отчего она стала наглой ложью, легко убедившей крестьян в его правоте.