Ласточкин хвост

В госпиталь с утра нельзя, вот решил к тебе заглянуть и прикупить лекарства. Выписали что-то мудрёное — разобрать не могу...

— Денег хватит? — оборвал его Никлас. Вряд ли салага попросит первым, а со здоровьем шутки плохи — это он по своему старику знал.

— Надеюсь.

— На вот. Лишнее успеешь вернуть.

Достав с верхней полки деревянную коробку с выдвижным дном, он отсчитал половину заначки. С деньгами Никлас расставался легко — как и всякий человек, который не лелеял мечты относительно собственных сбережений.

На кого ещё тратить, как не на себя?..

— Да погоди ты, куда сорвался. — Усадил он благодарного салагу на место. — Подождёшь, пока я оденусь. Можешь посуду помыть, только воду зря не лей, понял?

Тот закивал.

— А ты...

— С тобой пойду, — отрезал он. — Всё лучше, чем в четырёх стенах сидеть. Я быстро.

Натянув чистую рубашку и обувшись, он мельком взглянул в зеркало. «Побриться бы...» Из отражения смотрел заросший нелюдимый тип — таким впору детишек пугать. Плеснув в лицо пригоршню холодной воды, он почувствовал, как растворяются остатки сна.

Руки сжались на краю раковины, будто на знакомом штурвале, и Никлас на миг почувствовал себя в небе.

Если бы не шторм, идущий на столицу, их с Тейном ждала бы красавица LS-129...

II

Мерный стук колёс убаюкивал скрипучей колыбельной. Стоило трамваю разогнаться, как обшивка вагона хлопала железными крыльями на ветру — того и гляди, что взлетит механическое чудище, посыплются шестерни...

Проклятая морось — не поймёшь, то ли снег, то ли дождь, — сеяла всю ночь и прекратилась под утро.

Но тучи остались, сжимая Ньив-Дармун в стальных объятиях.

Сидя в конце вагона, они с салагой смотрели в разные стороны. За мутными стёклами проносились пустые остановки, вывески мелких контор и дымящие вдалеке заводские трубы. Столичные лёгкие были черны, как нутро курильщика. Сердце же — гигантский двигатель, качавший солнечное масло вместо крови.

За годы, проведённые здесь, Никлас научился смотреть в суть и видеть ржавый довоенный остов под слоем глянцевых афиш.

Ньив-Дармун был для каждого свой: он, как зеркало, отражал людские души — заветные желания и потаённые страхи. Для Никласа он сбрасывал блеск и уже не притворялся местом, где сбываются мечты о лучшей жизни. Город видел его насквозь и отвечал тем же — честностью.

Наконец, вагон остановился у Норберт-плаатс, и они с Тейном зашагали по широкой улице. Говорили, в основном, о будущем рейсе.