Сердца выживших

Сероглазый воин снял шлем: согласно правилу, раненый должен был видеть, от кого принимает смерть. Длинный шрам пересекал лицо, а по бокам сурово сжатого рта пролегли неизгладимые морщинки.

— Сотенный офицер Северга, дочь Вороми, — следуя всё тому же правилу, дохнул воин клубами седого тумана изо рта. 

Брови побеждённого дрогнули: он не ожидал увидеть на поле битвы женщину. Черты лица воительницы отличались суровой, хлёсткой красотой, но красотой жутковатой — из-за этого студёного, как снежный буран, взора. И, тем не менее, этот взгляд был чужд ненависти и кровожадности — только бесстрастность зимнего поля дышала в нём.

Таков был лик его смерти. С каждым мгновением становилось всё холоднее. В пылу боя осенний морозец не чувствовался, а сейчас остывающее тело будто тем же инеем схватилось, что и трава, на которой лежал раненый защитник Логге. С леденящим душу звуком клинок показался из ножен.

Земля быстро и жадно пила тёплую кровь, и записная книжечка осталась не запачканной. Рука в кожаной перчатке подобрала её, перелистала. Никаких важных записей, только рифмоплётство.

— Не место поэтам на войне, — проронила Северга.

Книжечку она вернула мертвецу: для неё это был никчёмный трофей, в поэзии она всё равно не разбиралась. Она лишь произнесла третье «прости». 

— Прости, парень. Я не знаю, стоит ли сохранять твою писанину для потомков. Была бы на моём месте Темань — она бы вмиг разобралась: она в стишках побольше моего понимает.

*

Мрак холодной звёздной ночи в горах не под силу было разогнать маленькой искорке у земли — костру. Эта искорка могла лишь обогреть двух путниц на привале — навью-воина и её тринадцатилетнюю дочь. Искривлённое дерево над ними, похожее на худого и сутулого старика, то и дело роняло остатки осенней листвы, подсвеченной пламенем. Оно как будто склонялось к костру, тоже желая погреться.

— Как бишь его, этот городишко? А, Логге, — припомнила Северга.

Лицо юной Рамут озарял отблеск пламени костра, отражаясь в её сапфировых глазах тёплыми звёздочками. Сапфировый — холодный оттенок, но у Рамут он приобретал новые грани. Даже — новый смысл.

— Почему он убил его? — спросила девочка. — Ведь тот его пощадил.

— Кто? — нахмурилась Северга, уже отхлебнувшая пару глотков хлебной воды и приготовившаяся задремать.