Сердца выживших

Вместо этого он поднялся на ноги и долго, задумчиво смотрел сквозь прищур на мутное пятно Макши за пеленой облаков.

— Не ты, так кто-то из твоих товарищей это сделает, — прохрипел побеждённый.

— Прости, приятель, не могу, — улыбнулся Горинард. — У тебя хорошие стихи. Мне жаль, что так вышло... что мы оказались по разные стороны. Я был бы рад познакомиться с тобой при других обстоятельствах.

И он, выдернув меч из временного пристанища, пошёл прочь. Шлем он нёс в руке. Неплохо бы сейчас выпить чашечку отвара тэи с молоком, закусив бутербродом с холодным мясом.

.. 

Додумать он не успел: ледяная молния клинка сверкнула в воздухе, и золотоволосая голова с недоуменно выпученными голубыми глазами покатилась по земле. Тело с хлещущей из разрубленной шеи кровью стояло ещё несколько мгновений, а потом тяжело упало, громыхнув бронёй. 

Позади него пошатывался на расставленных для устойчивости ногах побеждённый. Его рука, нанёсшая удар, опустилась и уронила окровавленный клинок. 

— И ты меня прости, приятель, — сорвалось с сухих серых губ.

— Ты тоже неплохо писал. 

Мгновение спустя он рухнул на колени. Сквозь летучую, пахнущую гарью дымку на него надвигался другой воин — в тёмных доспехах и таком же шлеме-черепе. Он своей грудью разрывал эту дымку, и она жалобно увивалась следом за ним седыми струйками, словно пытаясь его задобрить. Ничего поэтического не было в его твёрдой поступи, а в светло-серых, ледяных глазах — ни капли жалости. Они были холодны, как осенний свет Макши, и спокойны, как это равнодушное пасмурное небо.

 

Побеждённый потянулся за мечом, но кровотечение усилилось. Что-то солоноватое, тёплое булькало в горле, текло из уголка рта по подбородку... Он поник наземь, но ещё держался на локте. Капелька с подбородка упала, повиснув на мёрзлой травинке. Алая, как ягодка. За ней — ещё одна, и ещё... Целая капель. Вражеское оружие зацепило его тело снаружи не так уж сильно, а вот от мощнейшего удара ослепительным сгустком хмари внутренности были повреждены, надорваны.

Там скапливалась кровь и рвалась наружу. Его лицо скривилось в невесёлой усмешке над собственной слабостью. Какой, к драмаукам, меч?.. Он и поднять-то его уже не смог бы, не говоря уж о том, чтобы сражаться. Все силы ушли в последний удар, которым он снёс голову своему собрату по перу. И тянувшаяся за клинком окровавленная рука упала на выстуженную в ожидании зимы землю — рука, написавшая все эти строки в книжечке. Стихи, которых, вероятно, никто уже не прочтёт.