Шут и трубадур

— Или двадцать? Эх, разве так мы пировали после взятия Палангута!

Кристиан Рэндери, соскочив с коня, хотел спросить у графа, чье привидение обитает в развалинах замка, но забыл обо всем, когда его обхватили сзади сильные руки и страстный голос позвал:

— Ну, вот и ты наконец, господин! Пойдем скорей, я уже заждалась!

Да, неутомимая красотка оказалась выносливее всех рыцарей, оруженосцев, коней и слуг, вместе взятых, и граф, одобрительно захохотав, сказал, что вот у кого стоило бы поучиться этим обленившимся неженкам! Лев опять начал было рассказывать о пирушке после взятия Палангута, но вскоре заметил, что рядом с ним никого нет: Кристиан Рэндери вместе со стойкой красоткой бесследно исчез в темноте двора, и одному лишь богу известно, в каком уголке замка или конюшни нашел той ночью приют и ласку рыцарь Фата-Морганы.

Граф снова захохотал и, пошатываясь, вошел в замок, двери которого никогда не запирались, как никогда не запирались ворота замковой стены и не поднимался перекинутый через ров подъемный мост.

Шаги Роберта Льва умолкли в темной пещере замка, и очень долго на дворе не было слышно ничего, кроме многоголосого храпа. Потом за одной из уцелевших бочек что-то зашевелилось, оттуда послышались сдавленные звуки: если верить епископу Шекскому, такие звуки издает дьявол, когда очередной обратившийся в истинную веру еретик ускользает из его когтистых лап.

Однако на сей раз дьявол был ни при чем.

Новый шут Роберта Льва с трудом выбрался из-за бочки и тут же упал, ткнувшись головой в живот гулко храпящего рыцаря. Рыцарь не проснулся, но шут все равно поспешил убраться подальше: цепляясь за ноги лежащих, время от времени падая и приникая лбом к холодным поножам и латным рукавицам, он стал пробираться к воротам, через которые во двор врывался свежий ветер. По дороге шут успел подобрать рваную тряпку (бывшую недавно частью чьей-то одежды), завернуть в нее полкраюхи хлеба, боднуть головой винную бочку, случайно оказавшуюся на пути, — однако сумел не растерять свою добычу и наконец уселся у ворот, тяжело дыша и прижимая узелок к груди.

За открытыми воротами лежало тихое поле — поле ночного Торнихоза. Но лишь тот, кто никогда здесь не жил, мог обмануться его безмятежным спокойствием.