Враг престола

– И что вы собираетесь сделать против многотысячной королевской армии? – не унимался молодой наиб.

Подал голос угрюмый здоровяк, сидящий рядом с Вариком. Вопреки просьбе Эдуарда он говорил на пустынном языке. К’Халим шёпотом перевёл сказанное.

– Это Джахид Эль’Гурук, сильный вождь. Он говорит, что в королевстве разлад. Многие восточные землевладельцы недовольны новым управителем, а на обезглавленном севере зреет смута. Основная часть королевской армии отошла к Железным горам, другая защищает великую стену на западе.

– Нас слишком мало, – возразил Окам. – Мы не можем так рисковать. Пока что глаза короля направлены на запад. Зачем нам привлекать его внимание? Время Небесной Дюжины давно прошло.

– Ты молод, Окам. Ты не знаешь времён, когда земли от Трещины до Матери озёр и рек принадлежали нам, наибам великого ханства. Власть кагана, великого Бах’Руссана, отца Двенадцати, простиралась от Восхода до Петры. От зубцов Карас’Гар до внутренних островов.

– Не рассказывайте мне о чести, старики, – на лице Окама появилась гримаса отвращения, – не я нарушил воинскую клятву, когда безумец поднял своё восстание. Это сделали вы.

– Мой отец не был безумцем, – отрезал Эдуард.

– Он обещал нам поддержку ещё одной провинции, – возразил тучный обладатель огромных усов, словно ища оправданий. – Её так и не последовало. Ввязываться в бой с короной было чистым самоубийством.

– Твои люди всегда избегали драки, Хусри-ша’ар, – поддел его молодой наиб из окружения Окама.

За толстяка вступился другой вождь, сказавший что-то не менее обидное на языке пустыни. Слово за слово, в шатре поднялся настоящий гам. Эдуард не понимал, что говорили друг другу наибы, а К’Халим просто-напросто не мог перевести всех их эмоциональных перебранок.

Эдуард почувствовал их присутствие. Незримые спутники обволакивали его, нашёптывая свои холодные слова. К своему удивлению, юноша заметил, что начинает понимать язык кочевников.

Он услышал, что думали они о нём и о его отце. Шатёр наполнился взаимными упрёками и претензиями. Вспоминая старые обиды, наибы словно пытались больнее ужалить друг друга, доказав превосходство своего племени над соседом. Никто здесь не искал истины. Никто не жаждал справедливости.