Во все Имперские ТОМ 3

Наверняка можно быть и масоном, и ровным пацаном одновременно. По крайней мере, я твёрдо знал, что отморозком не стану. Такое дерьмо вообще не по мне.

— Мне нужны трое, — потребовала тем временем Головина, — Возьмите каждый по инструменту.

Мне было лень, но принцесса вышла вперёд и взяла кустрорез. Эфиоп поднял с занавеса на полу карту.

— Корешок хрена пусть берёт Корень-Зрищин, — посоветовал я, — У него как раз такой же корень нарисован на клановом гербе. Возможно это усилит мощь ритуала!

Предложение было откровенно дебильным и бессмысленным, но Корень-Зрищин послушно взял корешок.

Этот парень последние полчаса был странно молчалив, видимо, всё еще пребывал в шоке от смерти отца и своего социального падения из князи в грязи.

Я вспомнил, что Корень-Зрищина сегодня и правда должны были принять в ложу, только в элитную ложу Огневича, а не в нашу худородную ложу с бумажными коронами и портретами Михаила.

Мда.

Наверное, Корень-Зрищин не так представлял себе сегодняшний ритуал посвящения в масоны. Даже жаль парня, самую капельку.

— И что нам с этим делать? — спросил негр, державший в руках карту, видимо, парка вокруг Лицея.

— Ничего, — ответила Головина, — Просто держите. Этого достаточно. И заткнитесь все. Я начинаю. Сейчас я повторю путь Рюрика в поисках Перводрева.

Головина, стуча каблучками, подошла к занавесу, расстеленному на полу, и ступила на него. Потом повернула к коробке, а потом к сирени в кадке. Коснувшись сирени, баронесса провозгласила:

— Омытые царской кровью, мы хотим посадить корень новой ложи в почву магии! Per voluntatem primae arboris revelatur! Per voluntatem primae arboris revelatur! Per voluntatem primae arboris revelatur!

Трижды повторенная Головиной фраза на латыни мне понравилась еще меньше всего остального.

Этот же долбаный «арборис ревелатур» был написан кровью на стене в комнате, где убили моих родителей. Точнее, родителей барчука Нагибина, но я уже привык считать их своими, хоть и не знал их при жизни. А еще аббревиатура этой же фразы украшала масонский балахон Огневича.

Что же касается «пути Рюрика», которым шла Головина, то занял он шага четыре.

Я хотел было съязвить что-нибудь по этому поводу, но в этот момент ощутил присутствие в помещении нечта постороннего.

Здесь как будто стало холоднее. На миг я даже услышал странный шорох — как будто шум ветра в ветвях или морской прибой.

У меня мурашки побежали по коже, я испытал какой-то странный неотмирный восторг, смешанный со страхом и благоговением.