Вальс. Том второй из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

Только впервые в своей жизни подходил я к Преображению не сам-один, а человеком семейным, хуже того, каза́ком в семье каза́ков! И Преображаться сам-один, то есть оставляя жену непреображённой, становясь если не ровесником дочери, то всё равно по возрасту гораздо ближе к ней, чем к жене… Нет, я на такое предательство решиться не смог.

И начал, просыпаясь и до следующего мёртвого усыпания, вести в семье разговоры. Хуже того, сначала чаще вслух, потому что Сил даже паутинку бросить не хватало. И нарвался. На двух медиков в одной семье нарвался.

Нет, я и предположить не мог, насколько это опасно: вести разговор с врачом, если рядом ещё и дочка-врач, хоть и студент, но уже старшекурсница. И сообразил, что попал конкретно, только после того, как они меня хором лечить стали. И уже проходящее плохое самочувствие вкупе с обычной для меня зимней постоянной сонливостью только работали на придуманный мне диагноз, мол, стал я заговариваться. Пытался взывать к разуму, мол, одна невропатолог, вторая ещё вообще без специальности, но нет — и младшая, гордо и непререкаемо так, "Но ведь я психиатрию сдала на отлично!".

Я вроде и таблетки приноровился не пить, а выплёвывать — а ведь заметили! В еду-питьё подмешивать начали! Что ж, пришлось и от еды отказываться, особенно с непривычным вкусом: ежели всё время спать, то можно пару недель и поголодать, а если вспомнить, что я из каза́ков, то могу и одной только Силой питаться, как оборотень или упырь, могу — но надо ли оно мне?

И вот переламывая домашнее сопротивление, почти интуитивно сообразил, как мою Птичку убедить, что это не бред, а правда: начал на неё сны навевать.

А потом… А потом вдруг, среди снов про первую войну, про Германскую, Империалистическую, вдруг нашла свою прабабку — мы с ней встречались, оказывается, для меня она была просто голопятой щеглихой, дочкой сельского учителя, подростком двенадцати-тринадцати лет на хуторе, на котором наш разведвзвод стоял неделю, а она-то в меня, тогда уже командира взвода, оказывается, влюбилась, и влюблённость эту свою в и в дневниках, и в воспоминаниях — на всю жизнь… И правнучке — моей Птичке — рассказывала.