Вальс. Том второй из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

"Готов? Ну, давай!"

И как только он из распрямления в глубокий присяд присел — тут же у него за спиной одной хлопушкой "Пах!" И по паутинке:

"А ну, не останавливаться, Обращайся! Давай-давай, ещё раз, тут же, не сачкуй, а то не успеешь!" — и ещё раз, на этот раз уже двумя хлопушками, одну за другой "Пах-пах!"

И тут же завыло-завизжало-забилось в истерике за спиной — это корги прыгал на всех четырёх лапах, и мочился, и серился жидким, глядя на то, что после "подпрыга" вдруг рухнуло на утоптанный шахтный отвал площадки террикона! И тут же откуда-то снизу-сбоку в разбрызгивающую слюну испуга и ненависти псину вылетело что-то очень тонкое, твёрдое, длинное и вонючее — очень похоже на дротик размером с вязальную спицу! Корги дёрнулся на разрыв хрипа, рванул не устоявшего на ногах замминистра, тот неловко рухнул боком, но пока падал — вот эта вот игла просто пробила тонкую замшу поводка псёнки — и псёнка, завывая и подвизгивая, не забывая размечать территорию своего бегства экскрементами, просто удрала.

Я глянул вниз — передо мною, рядом со складным стульчиком, согнув мощные — впору льву или тигру — но кривые и когтистые лапы возлежало нечто не менее инфернальное, чем мой Летучий: голова бобра, только передние зубы длиной с хороший черкесский кинжал, а шириной не меньше моей ладони каждый, буро-серое тело дикобраза, усыпанное теми самыми тонкими и длинными иглами-колючками, а сзади мощный плоский чешуйчатый хвост, так же, как и у Летучего, по краям усеянный костяными колючками и чешуйками-лезвиями.

"Мля, ну ты ваще уже в такой день и так пугать, тут же и обгадиться можно!"

"Сотник! Да-да, не хорунжий, а сотник! Я тебя есаулом сделаю, только дай поспать, а?"

И тут доисторический прото-дикобрабёр захрапел громко и решительно, со звуком заводящегося после долгого простоя дизельного двигателя сельского трактора.

-- Ничего себе у вас тут и шуточки с дисциплиной!… — замминистра пытался встать и дрожал голосом, и я не смог бы разобраться, чего в этом дрожании было больше: обиды за себя, рухнувшего в грязь, испуга и полного непонимания того, что только что увидел, оторопи от "куда делся Иволгин" или какими гадостями весь этот казачий бардак может грозить Республике.