Хранитель пограничной крепости

– А ну, парни, готовься меня прикрыть! Хочу кое-что проверить!

Никто и слова сказать не успел, как он с мечом в руках начал спускаться в котловину.

Наемники дружно завопили от ужаса и восхищения.

Шипастый поравнялся с кустами, что совсем недавно карабкались наверх, к всадникам. Теперь свечение почти погасло, кусты походили на взъерошенных мрачных птиц, сложивших крылья.

Воин вскинул меч, но оружие ему не понадобилось. Поспешно вытаскивая из земли корни, кусты поползли прочь, догоняя свою «стаю».

 – Уходят! – проорал Шипастый.

Всадники глядели сверху, как их товарищ склонился над страшной грудой.

 – Грайанцы! Грайанский разъезд! Чтоб мне еловым лапником укрыться! Эти кустики перехватили нашу добычу! Надо бедолагам костер устроить.

 – Это уж как положено, – буркнул Литисай, приходя в себя и чувствуя досаду из-за того, что у него перехватили командование. – Но почему они на нас не напали?

Шипастый взбирался по склону.

 – У тебя кровь на руке, – сказал он Шипастому.

 – Это я себя ножом резанул, – объяснил тот. – Боль дурман гонит и в чувство приводит.

И тут Литисай произнес слова, которые эхом раскатились по всей растянувшейся вдоль Красного Урочища армии:

 – Ребята, а не наш ли это Ночной Маг развлекается?

Все окаменели в седлах, разом припомнив слухи о чудовищном жертвоприношении, которое король совершил в шатре колдуна, о серебряном тазе, наполненном неизвестно чьей кровью.

 – Мой господин прав, – задумчиво протянул Шипастый. – Это не просто колдовство – это наше колдовство, силуранское. Грязное, поганое, но наше... Не прикажет ли господин возвращаться? – закончил он деловито.

Вновь обретая высокомерие Сына Рода, Литисай надменно кивнул:

 – Эти бедняги получат свой костер, когда здесь пройдет наша армия... Деся-аток! Рысью.

Мечи вернулись в ножны за плечами. Всадники смутными тенями повернули на север, неся весть, которая заставит побледнеть многих смельчаков.

Айрунги Журавлиный Крик, Ночной Маг на службе короля Силурана, начал свою – колдовскую – войну!

Глава 25

В ранние, еще прозрачные сумерки вплелся женский голос. Песня горько укоряла разлучницу, что в чужом краю сгубила смелого воина.

Остановившись под темной стеной шаутея, Орешек поднял голову и прислушался.