Гиперион восхождение

— пытался я проговорить, но в голове кружились неразбериха, страх и бессилие.

Девушка резко отшатнулась от моей клетки, словно я был болезнью, от которой она хотела избежать. Ее руки сжались в кулаки, а на лице отразилась ненависть, которая могла бы растопить сталь.

— Ты не знаешь, что такое горе, — прошипела она. — Ты не знаешь, что такое терять всех, кого любишь. Ты не знаешь, что такое видеть, как мир, который ты знаешь, рушится в прах!

Она сделала шаг вперед, ее глаза были полны безумия, и я уже не видел в них человека, а только зверя, раненного до самой души.

— Ты будешь страдать, — сказала она с угрозой в голосе. — Ты будешь страдать так же, как и я! И поверь мне, я лишь одна из многих, кто рад тебя «видеть». Не подыхай, пожалуйста, быстро...

Она отвернулась, её плечи тряслись от рыданий, и я понял, что у неё не осталось сил на злость, только боль, глубокая и неизлечимая. Она ушла, оставив меня в одиночестве, в холодной камере, окруженном темнотой и беспросветностью. Я остался наедине с собой и со своей виной.

Я остался один в холодной камере, окруженный темнотой и беспросветностью. В ушах еще звучали ее слова, полные боли и гнева. Я понимал, что она права. Я принес ей страдания, и теперь мне придется жить с этой виной.

Но я пытался оправдаться перед собой, но слова звучали пусто и неубедительно. Я не мог отменить свои действия. Не мог вернуть ее семью, ее сестру.

Но как это сделать? Я не знал, что меня ждет. В магических шахтах явно ждала тяжелая работа, голод и, возможно, даже быстрая смерть от облучения. Но я также понимал, что это может быть и моей последней надеждой на искупление. Я принял решение, что буду работать, выживать и искать способ исправить свои ошибки. Я не знаю, как долго это займет, но я не сдамся. И буду бороться за свою жизнь, за свою душу, за свой шанс на искупление.

***

В большом темном зале, освещенном лишь дрожащим светом факелов, собрался суд. На высоком постаменте, украшенном гербом империи, сидел судья в черном судейском плаще, с жезлом в руке. Его лицо было строгим и непроницаемым, а глаза – холодными и бесстрастными. Он смотрел на меня, словно на какое-то насекомое, которое заслуживает только презрения.

По обеим сторонам от него стояли стражники, одетые в тяжелые латы, с мечами наперевес.