Йормундур

Чья-то рука обходительно подняла голову, убрала волосы на один бок, затылок мягко опустился на шёлковую подушку.

В очи норманну било зимнее солнце, в небе кружили морские птицы. Пахло снадобьями и ладаном. Ком в горле стоял с тех самых пор, как Диан Кехт заговорил о больной руке. К слову, сам целитель уже подоспел и тщательно мылил в ладонях неведомые пенящиеся травы. Засучив рукава по локти, он утёр руки льняным полотном и безмолвно махнул дочери. Та достала из плошки платок, выжала до капли, и на голову Йормундура легла дурманящая белая пелена.

За действом всё это время наблюдали из оконца Олалья и Ансельмо. Диан Кехт и отпрыски стояли к ним спиной, поглощённые работой. Когда платок с лица Йорма сняли, его спутники поняли, что тот погрузился в сон.

–  Я не так себе представляла отращивание руки, –  шепнула девица, которую переодели в простое опрятное платье и серый шерстяной плащ на булавке. 

–  Мы ещё ничего не видели, –  Йемо отшатнулся от окна, потянув подругу за руку.

– Стоит проведать Стюра. Кажется, он не в духе.

Олалья с долей недовольства последовала к побережью, где финфолк занимались своим рыбацким хозяйством. Их женщины с наростами на безволосых головах, подобными диадемам из акульих плавников или длинным медузьим щупальцам, чистили рыбу от чешуи и требухи на плоских камнях, затем подвешивали для сушки или складывали в бочки. Иные поселенки вываривали морскую соль, ткали, мастерили сети. Ими, как думалось путешественникам, они орудовали чаще всего во время перегона рыбы и, надо полагать, пользовались пением, служившим им речью.

 

Двое мужей-финфолк приплыли из моря с крупным зверем, похожим на танги, но с головой и туловищем козла. Ансельмо встречал рисунки такой диковиной твари в греческих книгах, где она звалась козерогом. Его, громко блеющего, рыбаки за мощные рога приволокли на сушу к широкому пню и там зарубили, должно быть, на жаркое. 

Стюр уселся на полянке, где сушились подвешенные в ряд простыни.

Под гузно северянин подсунул головешку и сложил голову на перекрещенные ладони.

–  Что с тобой, душа моя? – Олалья присела на корточки, крепко сжав плечо берсерка и пристально глядя в смурные карие глаза.

–  Могу ли я быть весел, когда Йорм?.. – Стюр покачался на месте, руки тяжело упали на колени и вновь прильнули к обветренным губам.

Ансельмо наклонился к дому, заглядывая в окно, где мелькали Октри и Аирмед.