Поход самоубийц

— Заметно, — с каменным лицом произнесла Птаха.

Спайк покосился на нее с подозрением, когда сверху раздались встревоженные крики и к ним подлетел запыхавшийся офицер.

— Капитан Спайк — вас хочет видеть капитан Витус, — сообщил матрос и покосился на Птаху с Ленсом. — Думаю, вам тоже стоит взглянуть.

Все вместе они поднялись на палубу. Погода заметно портилась — на горизонте показались черные тучи, то и дело озаряемые вспышками молний, ветер же более не гладил по щеке, а кусал ее.

— На этой шхуне только один капитан… — проворчал Спайк, подходя к Витусу, который выглядывал что-то в подзорную трубу.

— Верно — я, — ответил тот и сунул ему трубу. — Взгляни — пять лиг на восток.

Всмотревшись в даль, Спайк громко выругался. А потом еще раз. И еще. И еще. И…

— Что там? — спросила Птаха, прервав нескончаемый поток брани.

Вместо ответа Спайк сунул ей трубу. Приставив ее к правому глазу и закрыв левый, Птаха увидела вдалеке несколько кораблей под ярко-алыми парусами, что быстро приближались к их суденышку.

— Это…

— Пираты, госпожа, — кивнул Витус, с задумчивым видом набивая чашечку трубки.

Глава 15

Походный лагерь вонял много гаже самых наихудших ожиданий Дачса. Даже не так — стоянка андринских войск смердела хуже помойки. Запахи пота и неделями нестиранной одежды смешивались со смрадом конского навоза и выгребных ям, используемых для справления самых низменных нужд. Ароматы едких трав, идущих от шатров медиков смешивались с душком какого-то мутного варева, которым угрюмые полевые повара потчевали солдат.

— Так разит война, — помнится, глубокомысленно произнес Лукаш, с шумом принюхавшись, едва только вдалеке показались адринские знамена: фиолетовое пламя, над которым нависло три щита. — Ну чего ты скривился, Дачс. Пара-тройка дней — и привыкнешь, точно здесь родился.

Однако пошла уже вторая неделя, а Дачса до сих пор выворачивало наизнанку каждый раз, когда он вспоминал амбре, идущий от повешенных воришек, которых в качестве наказания прочим любителям прибрать к рукам то, что плохо лежит, вывесили на всеобщее обозрения прямо посредь лагеря. Дачс каждый вечер перед сном принюхивался к одежде — и с великой скорбью понимал, что выветрить въевшийся в костюмы букет не получится даже с помощью фруктового порошка.