Ган

— Заночуем.

Повторять еще раз не потребовалось. Пато, как подрубленная сосна, рухнул на землю там, где стоял.

Через пять минут и нескольких жадных глотков воды разум стал возвращаться к нему. Тело ныло и плохо слушалось своего хозяина. Что с ним будет завтра, представлять не хотелось. Пато с ужасом вспомнил о том, что ему еще необходимо подготовить стоянку. А это значит только одно — до сна как минимум еще час.

— Счи-и-и-ищ-щам… — еле слышно просипел он и сам себя не понял.

«Неужели это мой голос», — испугался Пато.

Захотелось выплюнуть то, что застряло в его горле, что он незамедлительно и попытался проделать. Вместо привычной слюны во рту его поселился слизняк, который не желал покидать новое жилище и цеплялся из последних сил за зубы и пересохшее небо. Вытолкнув непослушным языком это нечто из своего рта, Пато с брезгливостью заметил, что окончательно одержать победу не удалось, и это нечто обосновалось на его подбородке. С завидным упорством эта слизь никак не желала покидать Пато. Растянувшись в нить, она почти уже доставала одним своим концом до земли, второй же конец вцепился в бороду и сдаваться не желал.

«Надо бы его добить», — с каким- то безразличием заметил самому себе Пато, но руку от земли отрывать было страшно. Казалось, что только на четырех точках он мог устоять. Но делать было нечего и пришлось рискнуть. Медленно, очень медленно Пато поднял левую руку к лицу и стер ненавистного слизняка.

«Одолел! И не упал!» — ликовал Пато.

Через мгновение ликование его сменилось гневом.

— Справился? — поинтересовался Тао.

— Да, спасибо за беспокойство.

Пато присел и откинул руки чуть за спину, уперев их в землю. Сознание его постепенно обретало привычную ясность. Захотелось задать своему старшему товарищу резонный вопрос, который он задавал совсем еще недавно, а по ощущениям так двести лет назад, отцу.

— Тао, можно поинтересоваться? — тихим, спокойным голосом начал он и, увидев в ответ утверждающий кивок, вдруг закричал в сторону собеседника:

— В нашем племени вдруг передохли все лошади!?

Досада и обида, бушевавшая у него внутри, стремительно стали улетучиваться, как только он дал волю эмоциям.

— Мы бежим как оголтелые.