Глазами волка

Помните? Я тот самый мальчик-невриец. Вот, решил вернуться. Вдруг у вас ещё собаки остались.

Окошечко открылось, показалось всё то же лицо. На левой щеке горел свежий след от удара плетью.

— Ты?..

— Я.

— Теперь ты лучше одет.

— Предпочитаю одеваться волчьей шерстью. Но для госпожи Статиры сделал исключение.

— У нас ещё остались собаки,— сообщил человек с разбитой щекой,— Проваливай, пока не спустили!

— Не спустишь.

— Собираешься их всех голыми руками порвать?

Лик заулыбался и показал акинак.

— Видишь, я не с голыми руками.

— Можно, мальчик, можно.

— Было бы можно — спустил без разговоров.

— Я иду спрашивать разрешения у госпожи Статиры.

— С тем же успехом,— сказал Лик,— ты мог бы разговаривать с морем.

Ответа не было, только шаги удалялись. Лик развернулся на пятках и поискал взглядом рощу.

Отсюда она казалась маленькой, почти игрушечной. Лик усмехнулся и махнул рукой.

Сперва не произошло ничего. Лик даже заподозрил, что попал в сон, и стоит здесь не по-настоящему.

Вот он, боевой путь. Сначала он служил. Потом выживал. Потом командовал обороной. Потом дрался в рукопашной.

А теперь командовал штурмом.

71

Когда Ихневмона позвали, он отмывал руки от крови.

Служанка-иберийка стояла у входа и взирала на него с лёгкой брезгливостью. Так аристократка смотрит на мальчишку с мясного ряда.

А вот заболят зубы или будет запор — на коленях приползёшь,— подумал Ихневмон, но спросил только:

— Что такое?

— Господин Евдокс просил передать, что хочет тебя видеть.

— Я помогаю.

— Иди,— Аполлонид хлопнул мальчика по голому плечу,— Нехорошо отказывать взрослым друзьям.

— Я помогать вам хочу!

— Ты очень мне поможешь, если не будешь мешать.

Ихневмон подчинился. Но всё равно шагал через площадь напряжённый, как натянутая струна. Только тронь — и он лопнет.

На агоре царил обычный торговый гул.

С каждой новостью гул становился тревожней, а лица — мрачнее. Даже гетеры и женщины рангом пониже завлекали клиентов намёками, что может быть это — в последний раз...

Говорили, что после успеха в Ольвии царь Палак решил покорить себе весь полуостров. “Зачем мне пирог с обкусанными краями?”— сказал он, якобы, меотийскому послу. Палак прислал посла и в Херсонес, его заставили говорить перед городским советом.